Три дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он снова отправился в прогулку по дальним полям. Он брел неторопливо, развалистой походкой, широко шагая и размахивая руками. Отправляясь в Нью-Йорк, он так и не собрался позвонить матери ни перед отъездом, ни после возвращения и чувствовал себя виноватым, хотя знал, что она, скорее всего, и не помнит, когда он ей звонил в последний раз. Он ненавидел этот ритуал телефонных звонков, во время которых мать все время повторяла, чтобы он говорил громче, и, в конце концов ничего не поняв, клала трубку, отказавшись от бесполезных попыток, так что эти разговоры всегда кончались нулевым результатом. Он ненавидел ритуал посещений, которых мать ждала с нетерпением и которые кончались для нее всегдашним разочарованием, потому что она чувствовала, что он держит с нею дистанцию. Но если бы он не держал дистанцию, то эти ее вечные болезни, жалобы и упреки сделали бы ее просто невыносимой. Его рука трогала телефон в кармане куртки, открывая и закрывая, открывая и закрывая крышку. Нет, лучше отложить звонок до воскресенья!

Ровно к шести он вернулся, на этот раз он подошел к дому сбоку, через лужайку с фруктовыми деревьями, мимо садового флигеля с поленницей дров под низким навесом. Сбоку тоже рос дуб, искореженный после удара молнии и оставшийся недомерком, и тоже оказалась входная дверь. Пока он стоял под деревом, любуясь закатом, Маргарета отворила дверь, отерла ладони о передник, прислонилась к дверному косяку и тоже, как он, постояла, глядя на закат. Возле двери висел колокол. Сейчас Маргарета выпрямится, отодвинувшись от косяка, ухватится крепкими, оголенными по локоть руками за обрывок веревки и примется звонить в колокол. Хеннер не знал, что она его заметила. Пока она вдруг, не оборачиваясь, не спросила его достаточно громко, чтобы он услышал ее на расстоянии:

— Слышишь дуэт черных дроздов?

Он как-то не обращал внимания на их пение, а тут услышал. Этот вечер, дрозды, Маргарета в дверях… Хеннер сам не знал отчего, но почувствовал, что к горлу подступают слезы.

5

Ильза не услышала колокола. Она была у себя в комнате, выходившей на другую сторону дома, и писала. Обстановка комнаты состояла из раскладушки, стола и стула; на столе стояли кувшин с водой и тазик для умывания, свечка, коробок спичек и букет тюльпанов. Комната была угловая; из одного окна Ильзе был виден дуб, а за ним, подальше, сарай, с другой стороны были видны ворота.

Отложив перо и бумагу, Ильза устремила взгляд за окно. Тогда их с Уллой охватило какое-то исступление. Во что только они не пускались! В поиски клиента, с которым Ян в последние недели особенно много общался и по поводу которого порой ронял темные намеки. В слежку за конторой, которая упорно терзала Уллу, требуя с нее пропавшие документы. Ездили в Нормандию. Никакие гипотезы не казались им чересчур дикими, никакие умозрительные предположения — чересчур притянутыми за уши. Прошел целый год, прежде чем исступление выгорело и вместе с ним оборвалась их дружба. Улла обижалась, что Ильза не разделяла ее веру в то, что Яна довели до самоубийства происки его конторы или одного из клиентов или что они подстроили его похищение и убийство, между тем как Ильза была твердо убеждена, что его смерть была мнимой и он живет теперь новой жизнью. Они еще продолжали встречаться, звонили друг другу по телефону, но промежутки между встречами и звонками становились все продолжительнее, а когда они прекратились совсем, обе женщины почувствовали облегчение.

Ильза понимала, почему Улла так безоглядно отдалась исступлению. Оно послужило ей парусом, который помог быстрее пересечь темные воды скорби. Когда исступление прошло, переживания, связанные со смертью Яна, остались для нее позади. Но почему она сама тоже поддалась этому безумству? Потому ли, что совместная деятельность с Уллой утолила ее неудовлетворенную мечту о человеческой общности? Но почему она в таком случае не разделила с Уллой ее убеждения в том, что существовал заговор, который и стал причиной самоубийства или похищения и убийства Яна? Была ли причиной жажда приключений? Мания величия? Временами у нее тогда действительно случались моменты, когда она верила, что напала на след чего-то очень значительного. Однако, какая бы причина ни заставила ее тогда поддаться безумству, куда, спрашивается, она пропала потом? Неужели в ней подспудно жило нечто неведомое? Какие силы пожелали тогда воплотиться в жизнь и с тех пор, возможно, так и ждут своего часа?

Услышав наконец повторный звон колокола, Ильза обнаружила, что уже семь часов и ей давно пора идти ужинать. В комнате не было зеркала, Ильза отворила окно и попыталась разглядеть в стекле свое отражение. Она отказалась от попытки поправить прическу и навести красоту, так как отражение было смутным, а она была не особенная мастерица управляться с гребенкой, тушью для ресниц и помадой. Но она не могла отвести глаз от своего лица. Ей стало жаль эту женщину, которая была она сама и которой какие-то душевные преграды всегда мешали безраздельно участвовать в том, что происходит в настоящую минуту. Всегда, кроме тех часов, которые она проводила у себя дома. Сейчас ее так и тянуло домой, хотя она немного стыдилась убогости своего жилья, где была счастлива в обществе своих кошек и книг. Она улыбнулась своему отражению жалкой улыбкой. Вечерний воздух был прохладен, она вдохнула его полной грудью и сделала глубокий выдох. Собрав все силы, она спустилась вниз, туда, где ее ждали все остальные.

6

Кристиана заранее продумала, как рассадить за столом гостей, и перед каждой тарелкой стояла карточка с именем и фотографией — тогдашней фотографией. Все шумно стали обмениваться фотографиями и разглядывать снимки. «Ты только посмотри!» — «Ну и борода!» — «А прическа!» — «Неужели я был таким?» — «Надо же, как ты изменился!» — «Где ты взяла эти снимки?»

Ильза еще ни с кем не успела повидаться, кроме Маргареты и Хеннера, и теперь поздоровалась со всеми по очереди. Йорг показался ей смущенным, она и сама испытывала то же чувство. Обняв его и не дождавшись ответного объятия, она сперва было решила, что дело тут в ней. Но потом сказала себе, что в тюрьме он не мог уследить за изменениями общепринятых правил поведения и потому не привык обниматься при встрече.

Он сидел по длинную сторону стола между Кристианой и Маргаретой. Напротив него сидела Карин, справа и слева от нее Андреас и Ульрих. Рядом с Андреасом и Маргаретой сидели друг против друга жена Ульриха и муж Карин, рядом с Ульрихом и Кристианой — Ильза и Хеннер. Один из узких концов, между Ильзой и Хеннером, занимала дочь Ульриха, а напротив было накрыто для Марко Хана, который должен был приехать позже. Карин постучала вилкой по бокалу, сказала: «Давайте помолимся!» — и, переждав, когда все придут в себя от неожиданности и утихнут, произнесла молитву: «Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу».^[10]

Хеннер огляделся вокруг; все, кроме Йорга и Андреаса, сидели склонив голову, некоторые даже с закрытыми глазами, Йорг шевелил губами, словно повторяя слова молитвы или произнося свою собственную, светскую, революционную застольную молитву.

— «Ибо близится вечер» — значит ли это, что ночью Бог нужен христианам больше, чем днем? У меня дело обстоит иначе, днем мне больше требуется поддержка, чем ночью, — насмешливо полюбопытствовал Андреас. Он задал свой вопрос сразу, едва только Карин успела договорить. Насмешливость была ему под стать — под стать его худобе, угловатости, его движениям, его лысому черепу и холодному взгляду. — И зачем еще «день клонится к концу?» Разве «близится вечер» и «день клонится к концу» — не одно и то же?

— Чего еще ждать от вас, юристов! С вами слова не скажи, все вывернете наизнанку, — рассмеялся Ульрих. — Но, если честно признаться, Карин, неужели тебе это никогда не надоест? Петь, молиться, говорить проповеди, обо всем, что ни случись, непременно сказать что-нибудь умное и набожное? Я знаю, это твоя профессия. Но лично мне от моей профессии иногда хочется отдохнуть.

— Твоя первая трапеза на свободе. Что ты скажешь, Йорг? — Кристиана дружески ткнула Йорга локтем.

— Твоя первая трапеза на свободе — трапеза с застольной молитвой, — не отставал Андреас. — Что ты на это скажешь?

— Это не первая моя трапеза на свободе. Сегодня утром мы позавтракали в придорожном кафе и пообедали в Берлине.

— Поэтому-то мы только вечером и добрались, — вставила Кристиана. — Я решила, что Йоргу не вредно будет хоть немножко дохнуть городского воздуха. Освобождение пришло так неожиданно, что с ним не успели выполнить обычную программу. Позавчера его ненадолго вывели за ворота, и всё. Не было ни регулярных увольнительных, ни вольного режима. Но вы угощайтесь, угощайтесь, чего вы ждете? — Она пододвинула Карин миску с картофельным салатом, а Андреасу сосиски.

— Спасибо. — Карин приняла из ее рук миску. — Я не буду уходить от ответа. От вечной гонки я иногда устаю. Не то чтобы я была медлительной. Но в этой гонке песни, молитвы и проповеди идут уже не вполне от сердца, а становятся частью работы, которую я выполняю по должности. Богослужение требует чего-то большего, да и мне это не идет на пользу.

— По-моему, хорошо сказано. — Ульрих кивнул и стал накладывать себе на тарелку салат. Передавая миску Ильзе, он обратился к Йоргу: — Тебя я даже не стану спрашивать.

Йорг раздраженно взглянул на Ульриха, затем на Кристиану, затем снова на Ульриха:

— Что…

— Неужели у тебя никогда не было чувства, что с тебя уже хватит? А что, кстати, было хуже всего в тюремной жизни? Что не стало вечной гонки? Что времени стало много, а дел никаких? Что ты все время оставался на одном и том же месте? Другие заключенные? Питание? Обходиться без алкоголя? Без женщин? Как я однажды прочел, у тебя ведь была одиночная камера и работать тебя не заставляли, то есть ты вроде как платил за свое проживание половинную цену.

Йорг мучительно пытался ответить и уже начал говорить с помощью рук. Вмешалась Кристиана:

— По-моему, это не те вопросы, которые непременно надо обсуждать прямо сейчас. Дай ему время освоиться в нынешнем состоянии, а уж потом начинай расспрашивать.

— Узнаю Кристиану — вечная старшая сестра! Знаешь, что я вспомнил сразу же в первый момент, как пришло твое приглашение? Как я познакомился с вами тридцать с лишним лет назад и как ты все время была с ним рядом и все время приглядывала за ним, что он там делает. Сначала я думал, что вы с ним — пара, пока не понял, что ты — старшая сестра, которая следит за младшим братишкой. Отвлекись от него хоть разок! Карин рассказала нам, каково ей приходится на епископской должности, я тоже, если хотите, охотно готов рассказать, как складывается моя лабораторная жизнь, а он может рассказать нам про свою тюремную жизнь.

Ильза и Хеннер обменялись взглядом. Все сказанное Ульрихом было произнесено без нажима. Но в его репликах, как и в реплике Кристианы, ощущалась какая-то резкость, словно они ведут между собой скрытую борьбу. За что они борются?

— О пытке изоляцией ты не захочешь слушать: об этом вы все предпочитаете лучше ничего не слышать. И о том, каково это, когда тебя лишают сна, о принудительном кормлении, и о спецназе, и о карцере. Потом, когда я выиграл сражение за нормальные условия заключения, — Йорг коротко хохотнул, — когда условия заключения стали нормальными… Тяжело было от шума. Ты, может быть, думаешь, что в тюрьме тихо, а там очень шумно. Что бы ни делалось, при этом всегда открываются и закрываются железные двери, гремят шаги по железным переходам и железным лестницам. Днем люди орут друг на друга, а ночью кричат во сне. Добавьте к этому радио и телевизор, и кто-то стучит на пишущей машинке, кто-то колотит по двери железными гантелями.

[10] «Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу». — Ср.: «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру» (Евангелие от Луки, глава 24, стих 29).