— Не надо, Хеннер! Если Марко считает, что я предала революцию, так это давняя история между нами.
— Что такое? — В выражении лица и в голосе Йорга опять проступили недоверчивость и враждебность. — Кристиана — и предала революцию?
— Революцию, революцию! — небрежно отмахнулся Марко. — Тебя предала твоя сестрица. Она сказала полицейским, что они могут застать тебя в лесу возле хижины.
— С этим мы уже разобрались! Никто не предавал Йорга. Наверное, когда я ездил туда, чтобы отвезти ему письмо, полиция меня выследила.
Марко пришел в ярость:
— Не за это Кристиана вылила на тебя кофе. Она боялась, как бы ты не сказал, что ты не предавал Йорга. Что Йорг сложит одно с другим и сообразит как дважды два, что, если это был не ты, значит, только она могла его выдать. Я знаю, что она это сделала из самых лучших намерений, желая тебе добра, но как же ты не поймешь, Йорг? Все они желают тебе добра, но все тебя принижают. Они предают то, что есть в тебе великого. Если ты поступишь, как они тебе советуют, значит, ты зря прожил жизнь и сам ты никто.
Йорг растерянно переводил взгляд с Марко на Хеннера и на Кристиану. Карин, сидевшая сегодня рядом с ним, положила ему руку на плечо:
— Не дай ему свести себя с ума! Марко добивается заявления в прессу, и добивается своего всеми средствами. Ты хочешь еще подумать, и ты имеешь на это полное право. Публикация заявления назначена, кстати, на завтра. Или ты обошел Йорга на повороте и издал его уже сегодня? — Она строго посмотрела на Марко.
Марко покраснел и, запинаясь, начал заверять, что ничего такого не предпринимал.
— Надеюсь, что ты покраснел только потому, что я строго на тебя посмотрела.
12
Карин продолжила свою речь:
— По-твоему, Йорг — ничтожество, если он не будет тем, кем собирался стать? По-твоему, ничтожества все, чьи надежды не исполнились? В таком случае мало останется таких, кто что-то значит. Я не знаю ни одного человека, чья жизнь сложилась бы так, как он когда-то мечтал.
— Интересно, кем же ты еще хотела бы стать? Я думал, что раз у вас нет папы, то выше епископата ничего уже не может быть, — не удержался Андреас. Карин его раздражала.
Эберхард рассмеялся:
— Бывает, что тебе с неба сваливается такое, о чем ты даже не мечтал. Однако это не меняет дела, и в большинстве случаев мечты так и остаются мечтами. Я самый старший среди нас, и я тоже не знаю ни одного человека, чьи мечты исполнились бы в действительности. Это не значит, что вся жизнь пошла насмарку: жена может быть мила тебе, даже если ты женился не по великой любви, дом может быть хорош, даже если не стоит под сенью деревьев, профессия может быть респектабельной и вполне сносной, даже если не изменяет мир. Все может быть вполне достойным, даже если это не то, о чем мы когда-то мечтали. Это еще не причина для огорчений и не причина, чтобы добиваться чего-то насилием.
— Не причина для огорчений? — Марко сделал глумливую гримасу. — Вы хотите все прикрыть красивенькой ложью?
Хеннер нащупал руку Маргарет и пожал ее под столом. Она улыбнулась ему и ответила на его пожатие.
— Нет, — сказала она. — Это не причина для огорчений. Мы живем в изгнании. Мы теряем то, чем были, чем хотели быть и чем, возможно, нам предназначено было стать. Вместо этого мы находим другое. Даже когда нам кажется, что мы нашли то, что искали, это на самом деле оказывается чем-то другим. — Она еще раз пожала руку Хеннера. — Я не хочу спорить о словах. Если ты видишь в этом причину для огорчений, я могу тебя понять. Но так уж оно есть… Разве что… — Маргарета улыбнулась. — Возможно, в этом сущность террориста. Он не может вынести мысли, что живет на чужбине. Взрывая бомбы, он отвоевывает край, откуда он родом и где жили его мечты.
— Мечты? Йорг боролся не за мечту, а за то, чтобы сделать мир лучше.
Дорле громко расхохоталась:
— Где-то я прочитала: «Fighting for peace is like fucking for virginity».[53] Иди ты со своей борьбой!
— Мне нравится этот образ! Мои лаборатории и вы, две мои женщины, — это мое изгнание. В детстве я мечтал быть великим путешественником, открывать неведомые страны, первым пересечь какую-нибудь пустыню или девственный лес, но всюду кто-то уже успел побывать. Потом я хотел стать одним из великих любовников, как Ромео и Джульетта или Паоло и Франческа.[54] Тоже не получилось, но вот у меня есть вы и мои лаборатории — чего еще может пожелать себе человек! — Левой рукой Ульрих послал воздушный поцелуй жене, а правой — дочери.
— Настал час истины? — Андреас обвел взглядом собравшихся. — Я хотел стать юристом революции, не теоретиком, а практиком, который, как Вышинский[55] в роли прокурора или Хильда Беньямин[56] в роли судьи, осуществляет революционное правосудие. Тоже не вышло, слава богу, и я не хочу возвращаться туда, где родилась эта мечта.
— Моя мечта родилась поздно. Вернее сказать, я долго не замечала, что живу в изгнании. Что на самом деле я хочу не преподавать, а писать книги. Что мне надоели ученики, которых я была бы рада чему-нибудь научить, если бы они хотели чему-то у меня научиться, но у них не было никакого желания что-то у меня брать, поэтому я должна была все время их заставлять. Нет, я хочу вырваться из моего изгнания и вернуться к себе! Я хочу жить в окружении придуманных мною персонажей и историй. Я хочу писать хорошо, но, если потяну только на дешевый бульварный роман, я и на это согласна. Я хочу сидеть у окна, за которым открывается вид на равнину, и писать с утра до вечера, и чтобы одна кошка лежала у меня на столе, а другая — у моих ног.
«Ай да Ильза!» — подумали остальные. Этого они не ожидали, такой Ильзы они еще не знали. Она опять вся светилась, хотя и не белокурой миловидностью, зато уверенностью в себе и деятельной энергией. И это было заразительно — остальные повеселели. Один за другим они рассказывали, кто о чем когда-то мечтал, в какое изгнание его занесло из-за этой мечты и как он потом с этим примирился. Даже Марко принял участие в этой игре: оказывается, он хотел стать машинистом, а очутился в изгнании революционной борьбы. Йорг слушал, пока не высказались все остальные, и заговорил последним:
— По-вашему, выходит, что моим изгнанием стала тюрьма. Я научился в ней жить. Но чтобы примириться… Нет, я с ней не примирился.
— Еще бы, — сочувственно поддержал его Ульрих. Он хотел смягчить впечатление. — Но ведь, кроме того что мы смиряемся со своим изгнанием, у нас остается память о нашей мечте и о наших попытках осуществить ее. Вот я тогда прошел пешком от Северного моря до Средиземного. Смейтесь, смейтесь! А ведь это, как-никак, две с половиной тысячи километров, и я потратил на это полгода. В Сахаре или в бассейне Амазонки я не побывал, зато европейский пешеходный маршрут номер один — это вам тоже не шутки, и я никогда не забуду, как, проведя студеную ночь в палатке у Сен-Готарда,[57] я под дождем одолел оставшиеся километры подъема, а затем при солнечном свете спустился в Италию.
Этим выступлением он вслед за раундом мечты открыл раунд «А помните, как однажды…». Помните, как мы по пути на съезд в Гренобле поставили палатки и нас смыло со склона дождем? Как на съезде в Оффенбурге[58] у нас была индийская кухня и у всех начался понос? Как Дорис выиграла конкурс «Мисс Университет» и выступила с чтением отрывка из манифеста? Как Гернот, который слышать не желал о политике, а на демонстрации против войны во Вьетнаме очутился лишь потому, что ему нравилась Ева,[59] вдруг закричал: «Американцы, вон из Вьетнама!»? Каждый припомнил один-два безобидных эпизода.
Они долго сумерничали, не зажигая свечей; в сумерках, когда день перетекает в ночь, былое, одушевляясь теплом, перетекало в настоящее. Они вспоминали времена, которые уже отошли в прошлое, не затрагивая настоящего. Но воспоминания были живы, и друзья ощущали себя одновременно старыми и молодыми. И в этом тоже чувствовалась особенная задушевность. Когда Кристиана наконец зажгла свечи и они могли как следует разглядеть друг друга, им было приятно различать в старом лице соседа молодое лицо, которое только что оживила их память. Молодость сохраняется у нас в душе, мы можем возвращаться к ней и снова видеть себя молодыми, однако она уже в прошлом; и в сердцах у них пробудилась грусть и сочувствие друг к другу и к самим себе. Ульрих привез с собой не только ящичек шампанского, но еще и ящичек бордо, и они выпивали за старых друзей и старые времена, вглядываясь в промежутках между тостами в отблески свечей в красном вине, как вглядываешься на берегу в набегающие волны или, сидя у камина, в языки пламени.
[53] «Бороться за мир — это все равно что трахаться ради спасения девственности» (англ.).
[54] Ромео и Джульетта, Паоло и Франческа — знаменитые любовники, воспетые Шекспиром («Ромео и Джульетта») и Данте («Божественная комедия»).
[55] Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) — прокурор Союза ССР в сталинское время; государственный обвинитель на всех крупных политических процессах, разоблачающих «антисоветские заговоры» «врагов народа».
[56] Хильда Беньямин (1902–1989) — юрист, вице-председатель Верховного суда Германской Демократической Республики (1949–1953), министр юстиции ГДР (1953–1967); председательствовала на ряде процессов против инакомыслящих, известна своими непомерно суровыми приговорами.
[57] Сен-Готард — перевал в Швейцарских Альпах.
[58] Съезд в Гренобле, съезд в Оффенбурге. — В 1966 году в Гренобле проходил конгресс социалистов Франции; в 1973 году там же проходил съезд образованной в 1969 году Социалистической партии. В немецком городе Оффенбурге (недалеко от Страсбурга), где во время войны находился концентрационный лагерь, регулярно проводились встречи участников послевоенного антифашистского движения.
[59] …лишь потому, что ему нравилась Ева… — Вероятно, Ева Хауле, представитель второго поколения террористов РАФ; впоследствии провела в тюрьме 21 год и была освобождена досрочно 21 августа 2007 года.