– Гениально! Это совершенство дилетантизма, это дилетантский абсолютизм!
И тут же это удачное выражение было подхвачено многими, через неделю все писали и транслировали о дилетантском абсолютизме как о самом продвинутом течении современного искусства, утверждая при этом, что лучшие мастера – это ученики самого Башмакова К.К.
Константина Константина это смущало. Экспозицию пригласили несколько стран, он мечтал, как поедет туда со мной. Но он считал, что не хватает главного – моего портрета.
– На фоне марсианских скал? – спросила я.
– Может быть. На фоне самого фантастического сюжета, которого ты достойна.
И он, попросив меня позировать, трудился с утра до ночи, но не показывал мне результата.
А позировать было всё труднее, потому что он иногда застывал и подолгу смотрел не на холст, а на меня.
Однажды приблизился, то есть сделал несколько шагов в моем направлении, и сказал:
– А если тебе понравится, мы можем?
– Что?
– Ну... Мы можем?
– Что можем?
– Ты не догадываешься?
– Смотря что ты имеешь в виду.
– Побыть вместе как мужчина и женщина? Хотя бы один раз?
– Хорошо, – сказала я с легкостью, не подумав о последствиях.
И он чуть ли не бегом вернулся к портрету и продолжил работу.
Но, видимо, дело оказалось труднее, чем ожидал.
Как-то я вошла в студию и увидела: портрет закрыт, а Башмаков стоит рядом скрестив руки. Он произнес:
– Наверное, это всё.
– Наконец-то.
Я хотела посмотреть, но он сказал:
– Постой. Я еще раз гляну. Для очищения совести.
Башмаков сорвал покрывало, вцепился взглядом в потрет. Лицо его приобрело сероватый оттенок. Он набросил обратно покрывало и сказал:
– Нет. Еще нет.
Меня это даже заинтриговало. Однажды я улучила момент рано утром, когда он спал после ночной работы, пробралась в студию, подошла к мольберту, тихонько сняла полотно.
Я увидела обычный для Башмакова инопланетный пейзаж с чистыми красками и линиями. Увидела себя. Наверное, на этой планете была земная атмосфера, потому что я была без скафандра. В легком облегающем костюме вроде спортивного, правильно стройная, правильно красивая, похожая на себя и одновременно на куклу или манекен, который кто-то с меня слепил. Я была стерильной и безжизненной, как всё вокруг. Но мне это даже скорее нравилось. Для меня в картинах Башмакова это было вообще главной привлекательной особенностью: он словно убирал себя, свой взгляд, он показывал фантастическое как существующее, а люди были такими, что каждый мог при желании рассмотреть в них то, что хотел.
Вспыхнул свет. Константин Константин каким-то образом почуял, что я тут, и пришел.
– Извини, – сказала я. – Не понимаю, зачем ты это прятал? Всё готово.
Он подошел, взял нож и стал резать холст с резким звуком раздирания.