Великие арабские завоевания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Захватили они и дом святого Даниила и вынесли сокровища, хранившиеся в нем по приказанию персидских царей со времен Дария и Кира, — вот еще один пример грабежа, так часто сопровождавшего арабские завоевания. Кроме того, они взломали серебряный гроб и достали из него мумифицированный труп: «многие говорили, что это Даниил, но другие утверждали, что это Дарий». Даниила глубоко почитали, и, как рассказывают, император Ираклий пытался вывезти мощи, чтобы пополнить коллекцию мощей в Константинополе. В Коране, в отличие от других героев Ветхого Завета, Даниил не упоминается, и первым порывом мусульман было уничтожить культ. Халиф Умар приказал, чтобы тело перезахоронили на дне реки. Мусульмане сняли кольцо с печатью, с изображением человека между двумя львами, но Умар приказал вернуть его. Однако вскоре культ Даниила возник и среди мусульман. Они стали совершать паломничества к месту захоронения, и гробница Даниила все еще стоит в центре города — высокий беленый купол над рекой. Это один из первых случаев присвоения исламом и исламизации ранее существовавших культов.

После падения Суз остался только Тустар. ГЬрод стоял на скалистом холме у реки и был защищен крепостью, остатки которой уцелели до наших дней. Река преграждалась дамбой и мостом — мощными инженерными сооружениями, построенными, по преданию, римскими военнопленными после победы Шапура I над императором Валерианом в 260 году. До наших дней они известны как Банди Кайсар (плотина кесаря), и арабские авторы причисляют ее к чудесам света: большая часть ее дожила до наших дней. За дамбой в скале были прорублены два тоннеля, над которыми стоял город. По ним вода шла к орошаемым полям на юге. Хузистанская хроника живописно рисует их: «Эта Шуштра (Тустар) крепка и сильна, потому что ее, подобно рвам, окружают река и два канала. Один из них назван Ардашираган по сасанидскому шаху Ардаширу, выкопавшему его. Другой, сливавшийся с ним, звался Самирам, по царице, а еще один — Дарайаган по Дарию. Самый большой поток имеет бурное течение и стекает с северных гор».

Хурмузан решил превратить город в последний оплот, и, согласно Хузистанской хронике, Тустар продержался два года. В конечном счете к падению города привела не военная сила, а измена: двое из жителей домов на городской стене сговорились с арабами, что за треть награбленной добычи впустят их внутрь. Далее под городской стеной прорыли тоннели, по которым арабы и проникли за стену. Хурмузан отступил в цитадель и был взят в плен живым, но местный епископ вместе с «учениками, священниками и дьяконами» был убит.

История завоевания Хузистана заканчивается любопытной кодой, касающейся судьбы Хурмузана. Как и в случае с мудрым, но пессимистичным генералом рустамом, разбитым при Кадисии, личности Хурмузана уделяется много внимания с целью подчеркнуть различия между арабами и персами, мусульманами и немусульманами, а также и связи между теми и другими. После сдачи Тустара его доставили в Медину, чтобы показать халифу. Когда он под конвоем вступал в город, его одели в лучшие одежды из парчи и золотых тканей и в украшенную рубинами корону. Затем его провели по улицам, чтобы все могли посмотреть на него. Однако, подойдя к дому Умара, они узнали, что правителя там нет. Тогда они отправились искать его в мечети, но не нашли и там. Наконец они наткнулись на компанию игравших на улице мальчишек, и те сказали им, что халиф уснул в уголке мечети, подложив вместо подушки свернутый плащ.

Вернувшись в мечеть, делегация нашла халифа там, где сказали мальчики. Тот только что принимал послов из Куфы и, отпустив их, прилег отдохнуть. Пришедшие сели поодаль от него. Хурмузан спросил, где же стража и слуги халифа, но получил ответ, что у халифа их нет. «Тогда он, должно быть, пророк», — сказал перс. «Нет, — отвечали конвойные, — но ему ведомо то, что знают пророки». Между тем вокруг собирались люди, и их шум разбудил Умара. Приподнявшись, он увидел Хурмузана, и конвой попросил его поговорить с «царем Ахваза». Умар отказался говорить с ним, пока он не снимет своих роскошных одежд, и только когда с пленника сорвали все, что позволяли приличия, и надели на него взамен грубую одежду, начался допрос.

Умар спросил Хурмузана, что он думает о том, как в последнее время обернулись события, на что перс ответил, что в старину бог не занимал стороны персов или арабов, и персы в те дни возвышались, но теперь бог поддержал арабов, и те победили. Умар возразил, что истинная причина в том, что персы прежде были едины, а арабы нет. Умар склонялся к тому, чтобы казнить пленника, отмщая за всех им убитых мусульман. Хурмузан попросил воды, но, когда ее подали, сказал, что боится быть убитым, пока пьет. Халиф ответил, что его не убьют, пока он не напьется, после чего

Хурмузан позволил своей руке дрогнуть и расплескать воду. Когда Умар вновь пригрозил убить его, перс ответил, что ему уже обещана жизнь — ведь он так и не выпил воду. Умар пришел в ярость, но собравшиеся согласились, что Хурмузан прав. В конце концов его обратили в ислам, позволили поселиться в Медине и назначили значительное содержание. История о хитрости Хурмузана, вероятно, фольклорный мотив, вписанный в исторические события, но он иллюстрирует контраст между гордыней и роскошью персов и простотой мусульман, честность мусульман и проникновение элементов персидской элиты в мусульманскую иерархию.

Примечательная черта завоевания Ирака, которая, безусловно, дала арабам большой перевес, — это переход крупных частей персидских войск на сторону арабов, а также готовность, с какой мусульмане принимали таких перебежчиков и выплачивали им жалование. Среди них были и хамра (красные), из которых часть перешла к мусульманам перед битвой при Кадисии и участвовала в дележе трофеев, захваченных у их прежних товарищей по оружию. Другие присоединились к ним позже и сражались в рядах мусульман при Джалуле. В том числе было 4000 горцев Дайлама с юго-восточной стороны Каспийского моря, составлявших, кажется, элитное подразделение (джунд) армии шахиншаха. Многие из них впоследствии поселились в новом мусульманском городе Куфа, где жили отдельным кварталом. Еще одну группу перебежчиков составили асавира, отряд из 300 тяжеловооруженных кавалеристов, зачастую аристократического происхождения. Йездгерд III, отступая из Ирака в Иран, выслал их в авангард, но они, возможно потому, что не доверяли его руководству, перешли к мусульманам и поселились в Басре. Подобно хамрам из Куфы, и они получили привилегированное положение в мусульманском войске.

Итак, мусульмане завоевали обширную и богатую страну. Их было немного — быть может, не более пятидесяти тысяч, среди гораздо более многочисленного населения. Перед ними встал вопрос: как им удержать землю и воспользоваться ее ресурсами. Сразу после победы в Ираке мусульмане поселились в двух новых, специально для этой цели основанных городах, Куфе и Басре. Рассказывают, что Умар приказал мусульманам не рассеиваться по маленьким городам и селам Ирака и не возвращаться к жизни бедуинов в ближайшей пустыне. Они должны были сойтись вместе в новых городах, которым предстояло стать их родиной и военной базой.

Об основании Куфы нам известно гораздо больше, чем о Басре. Саиф ибн Умар дает полный отчет о том, что и зачем было сделано. Сразу после падения персидской столицы Ктесифона мусульманская армия поселилась там, или, точнее, разбила там лагерь, высылая экспедиции к Хулва-ну у подножия гор Загрос и на север, к Каркисии на Евфрате. ГЬворят, что в старой персидской столице был нездоровый климат. Рассказывают, будто Умар заметил, какими ослабевшими выглядят вернувшиеся оттуда арабы. Более того, они набирали там вес, а мускулы у них становились дряблыми. Один арабский командир, прибыв в столицу, спросил: «Хорошо ли здесь верблюдам?» Получив отрицательный ответ, он заметил, что Умар говорит: «Арабы не будут здоровыми на земле, где не живут верблюды».

Отправили двоих на поиски нового участка на окраине пустыни. Они порознь обследовали берега Евфрата от Ан-бара к югу, пока не сошлись в местечке, называвшемся Ку-фа, неподалеку от Хиры. Там они нашли три христианских монастыря с разбросанными между ними тростниковыми хижинами. Оба сразу решили, что нашли то, что искали. Они сошли с коней и совершили ритуальную молитву. Один из них продекламировал еще и стихи, примечательные по их очевидно языческой образности.

Саад прибыл из Ктесифона и подтвердил, что место подходит. Он так объяснял Умару его преимущества: «Я поселился на земле, усеянной камнями; она лежит между Хи-рой и Евфратом, окруженная с одной стороны сушей, а с другой — водой. Там изобилие сухих и свежих верблюжьих колючек. Я предоставил мусульманам в Ктесифоне свободный выбор, и тем, кто захотел, я позволил остаться в городском гарнизоне».

Во всяком случае, так вспоминает о выборе места «История» ат-Табари. Возможно, приведенные в ней слова и не произносились, но мотивы выглядят убедительно. Ктесифон вполне мог оказаться нездоровым местом для бедуинов и их животных, а Куфа предлагала куда лучшие пастбища. Учитывались, возможно, и другие соображения. Одним из них была необходимость поддерживать связь с Мединой, но, вероятно, еще важнее было держать мусульман кучно, чтобы ими легко было управлять и они не теряли боевой готовности, не позволять им разбредаться, утрачивая единство.

Большинство мусульман предпочло перебраться из Ктесифона на новое место. Правдоподобно звучит предположение, что первоначально взрослое мужское население города составляло около двадцати тысяч, хотя оно быстро росло за счет прибывающих из Аравии, надеявшихся получить свое. Рассказывали, будто кроме прочего имущества они везли с собой двери своих домов, чтобы навесить их в новых жилищах. Первые дома строились из местного тростника, но после того, как многие их них сгорели в пожаре, к Умару обратились за позволением строить из сырцового кирпича. Позволение было дано на условии, что никто не станет строить дома более чем с тремя комнатами и что дома не будут слишком высокими: опять мы видим, как подчеркивается скромность и равенство мусульман.

План нового поселения довольно тщательно разработал человек по имени Абу аль-Хаджадж, претендующий на звание первого мусульманского градостроителя. Дороги радиально расходились из центра города, и люди селились вдоль этих дорог по племенам, так что, по крайней мере поначалу, разные племена занимали разные районы. Это должно было поддерживать племенную солидарность и соперничество между племенами. Говорят, что Умар определил ширину улиц: 20 метров для главных дорог (40 локтей), 15 или 10 метров для боковых улиц, а малые переулки должны были иметь ширину 3-5 метров, и не менее того. Это был тщательно спланированный город, а не путаница переулков, где люди строились и селились, где им вздумается.

В середине располагалось нечто, что можно назвать общественным центром. В первую очередь возвели мечеть, занимавшую середину просторной площади. Призвали могучих лучников, которые, встав в центре, пустили стрелы во все стороны: строить жилые дома разрешалось не ближе того места, куда долетела стрела. Площадь была оставлена пустой для собраний горожан.

Сама мечеть представляла в плане неровный квадрат со стороной около 110 метров. Рассказывают, что поначалу в ней не было стен и только часть помещения была укрыта навесом. Возможно, это была очень простая постройка из тростника или ильных кирпичей. Изнутри нее можно было видеть соседний христианский монастырь в Хинде и, вдали, ворота, выводившие к мосту через реку, настланному на заякоренных лодках. Вскоре после его сооружения ограбили дворец правителя, и Саад приказал подвести мечеть к дворцу, так, чтобы у них одна стена была общей. Мечеть, в которой днем и ночью были люди, представлялась лучшей защитой от воров. Эта новая мечеть, вероятно, была куда представительнее. С одной стороны ее была крытая площадка длиной около 100 метров «с потолком, похожим на потолки византийских церквей», что означает, очевидно, открытые балки перекрытий, поддерживаемых мраморными колоннами. Рассказывали, что колонны вывезли из христианских церквей. До назначения наместником Зияда в правление первого Омейядского халифа Муавийи стен в мечети не было. Новые колонны высотой 15 метров сложили из ахвазского камня, скрепив его свинцовыми опорами и железными скобами.

Если мечеть была — сама простота, то дворец стал более сложным сооружением и дал повод горячим спорам. «История» ат-Табари передает рассказ Саифа. По его словам, цитадель для Саада выстроил перс из Хамадана по имени Рузбих ибн Бузургмихр, и сложена она была из обожженного кирпича, взятого из старого дворца доисламских царей Хиры. Поскольку дворец стоял в центре города, где было шумно и многолюдно, Саад устроил деревянную дверь с замком. Услышав о том, халиф Умар послал человека сжечь дверь, наказывая Саада за то, что тот отгородился от простых мусульман, не позволяя им входить к нему, когда им вздумается. История эта относится к полемической литературе, направленной против правителей, пытавшихся выделиться или поставить себя выше рядовых правоверных. Однако упоминание об использовании старого кирпича может быть верным.

Примитивная мечеть Куфы занимала то же положение, что современная городская мечеть. На этом месте в 661 году был убит халиф Али, и оно долго оставалось местом поклонения шиитов, так что археологические раскопки там были невозможны. Однако во дворце в 1950-х и 1960-х годах раскопки проводились. Определились три основные стадии постройки: ранняя, омейядская и ранняя аббасидская. К IX веку здание было практически заброшено, и его заселили бродяги. Первая постройка была снесена до фундамента при возведении второго, омейядского здания. Остались только внешние стены с расположенными с равными промежутками квадратными выступами бастионов. Были ли то остатки дворца Саада, как считали археологи, или здания, построенного Зиядом поколение спустя в начале эпохи Омейядов, как полагал главный историк города, — точно сказать невозможно.

Однако мы можем быть уверены, что за одно поколение от основания города в нем появились два публичных здания: мечеть и дворец, имевшие общую стену. Таким образом, установился общий архитектурный облик исламских городов, сохранявшийся веками. Этот официальный комплекс дополнял третий элемент — рынок. Ясно, что в Куфе с самого начала шла оживленная торговля: как-никак, победоносные арабские войска должны были куда-то потратить дирхемы, полученные при дележке трофеев. На первых, ранних стадиях им еще и платили жалование, которое они тоже тратили на покупку необходимых вещей и предметов роскоши. Говорят, именно шум, доносившийся с рынка, заставил Саада укрепить стены и ворота дворца. Впрочем, нам ничего не известно о том, как выглядели те первые базары: мы знаем только, что они занимали свободное место вокруг мечети и дворца. По-видимому, до начала Омейядской эпохи спустя век от основания города для торговли не строилось особых зданий. До тех пор, очевидно, обходились хрупкими навесами из тростниковых циновок на опорах из дерева или тростника. Тем не менее рынки в центре города, вокруг мечети и дворца, стали основополагающей чертой будущих исламских городов.

Мусульмане, воевавшие на юге Ирака, тоже заложили город на границе пустыни, в Басре. Отчеты о первом поселении в Баере очень противоречивы, хотя Хузистанская хроника четко приписывает его основание Абу Мусе аль-Ашари, командовавшему войсками, завоевавшими его родину. Кроме того, город был меньше Куфы, возможно, около 1000 человек населения, поскольку и армия на юге была малочисленней. Место, где стояла Басра, известно теперь под названием Зубайр и лежит примерно в 20 километрах от центра современного города. До берега реки от него было довольно далеко, так что для подвода воды провели канал. Хотя расположение города хорошо известно и большая его часть лежит открыто в полупустынной местности, публикации о его раскопках и серьезных исследованиях отсутствуют. Будь ситуация более мирной, чем в момент, когда я пишу эту книгу, раскопки этого раннего военного поселения предоставили бы прекрасные возможности для изучения раннего исламского урбанизма.

В этих новых городах пышно расцвела фискальная администрация раннего исламского государства. Население жило на долю из собранных налогов, выплачиваемых в наличных как жалование (ата). На первых порах оно дополнялось зерном, маслом и другими продуктами (ризк), но постепенно свелось к исключительно денежным выплатам. Те, кто имел право на такие выплаты, регистрировались в списках как «диван». Управление этой системой было очень сложным. В Басре, например, к концу халифата Муавийи в 680 году было якобы 80 000 человек, каждому из которых полагалось не менее 200 дирхемов в год. Для этого требовалось собрать и распределить миллионы дирхемов — огромный труд, выполнявшийся обученными работниками. Мусульманам пришлось нанимать счетоводов и чиновников, служивших прежде Сасанидам, и те принесли с собой традиции персидской финансовой системы и бюрократической практики.

Оба новых города, Басра и Куфа, сыграли чрезвычайно важную роль в истории раннего мусульманского мира, сначала как военные базы, из которых выступали войска для завоевания Ирана и стран на востоке, а затем как культурные центры. Куфа имела и политическое значение, будучи главным центром сопротивления халифам-Омейядам в Дамаске и центром движения в поддержку семьи Пророка, переросшего в шиизм. Основание в 762 году всего в нескольких километрах к северу отсюда Багдада нанесло смертельный удар благосостоянию города. К IX веку он совершенно пришел в упадок, и только древняя мечеть, ставшая целью паломничества, поддерживала существование города. Басра же, лежавшая достаточно далеко от зоны притяжения Багдада, долго оставалась главным портом в верховьях Залива.

Примерно в это же время войско из Куфы продвигалась вдоль Тигра к Джазире, принимая капитуляцию прибрежных городков и селений и жителей равнин по берегам реки. Дойдя до мест, где теперь стоит город Мосул, они обнаружили там крепость, несколько христианских церквей с маленьким поселком и иудейскую общину. Едва захватив это крошечное поселение, арабы начали строительство нового города, родоначальника современного Мосула. Между арабами распределили участки для строительства, и город быстро разрастался, превращаясь в главный урбанистический центр Ирака.

Абсолютная хронология событий весьма затруднительна, но мы можем с достаточной уверенностью предположить, что к концу 640 года силы мусульман захватили орошаемые земли Ирака от Такрита на севере до Залива на юге, а на востоке продвинулись к подножиям гор Загрос. Мусульманские поселения оставались редкими. Большая часть арабского населения концентрировалась в новых городах-гарнизонах, таких как Куфа, Басра и, в меньшем масштабе, Мосул. Гарнизон стоял и в прежней персидской столице Ктесифоне, а возможно, были и другие, о которых нам ничего не известно. Завоевателей было слишком мало, чтобы подчинить и удерживать такую большую и многолюдную страну. 20 000 взрослых мужчин из первых поселенцев Куфы были окружены сельской местностью, где проживало, как предполагают, до полумиллиона человек. Хотя численность арабов увеличивалась с иммиграцией, они всегда оставались весьма малочисленным меньшинством и в первом поколении не могли составлять более 10 процентов населения. Эта проблема усугублялось и труднодоступной местностью, рассеченной ирригационными каналами и арыками. Безусловно, столкнись арабы с решительным сопротивлением местного населения, они никак не смогли бы завоевать и удержать страну. Однако в данном случае сопротивление оказывала только армия персов. По не вполне еще выясненным причинам эта армия раз за разом терпела поражение от арабов. На полях сражений при Кадисии и Джалуле, в городах Ктесифон и Тустар Сасаниды потерпели явное поражение. После распада персидской армии арабы выставляли мирному населению достаточно легкие условия — они не уничтожали горожан и сельских жителей, не захватывали их домов и земель, не мешали им сохранять свою веру и обычаи, даже не селились среди них. Они требовали только выплачивать налоги и не оказывать помощи их врагам. Мы не знаем, были ли налоги выше или ниже, чем при предыдущей администрации, но с уверенностью можем сказать, что большинству иракцев это представлялось выгодной сделкой.

Глава 4. ЗАВОЕВАНИЕ ЕГИПТА

Завоевание Сирии и Ирака естественно следовали из завоевания Аравии. В Сирии и, в меньшей степени, в Ираке уже жили арабы, оседлые и кочевые, которых можно было присоединить к мусульманской армии или покорить. Далее было логичным и даже неизбежным продвижение мусульманских войск в области, населенные неарабскими народами.

С Египтом дело обстояло совсем иначе. Мы в современном мире мыслим Египет как арабскую страну, во многих отношениях политический и культурный центр арабского мира. Однако в начале VII века ничего подобного не было. В пустыне не было, видимо, ни значительных арабских поселений, ни кочевых арабских племен, а в городах вели дела лишь редкие арабские купцы. Первые мусульмане, безусловно, знали Египет, но почти не имели с ним связей.

История завоевания описана в арабских источниках со множеством противоречивых подробностей. Египет VIII и IX веков дал свою школу историков, совершенно не связанную с иракской традицией, на которую мы опираемся, говоря о завоеваниях земель Плодородного Полумесяца и Ирана. Великий багдадский историк ат-Табари, посвятивший сотни страниц собранным им рассказам о завоевании Сирии, Ирака и Ирана, на историю Египта отводит меньше двадцати страниц. Однако в Египте рано развилась собственная традиция исторических летописей. Рассказы о завоевании Египта мусульманами собирал и записывал историк Ибн Абд аль-Хакам (805-871) в середине IX века. Он происходил из арабской семьи, его предки пришли в Египет с завоевателями, и он стремился записать и сохранить великие деяния того времени. Он писал в эпоху, когда правящую арабскую аристократию в Египте вытесняли турецкие военные, завезенные с востока, и в его повествованиях звучит ностальгия по временам, когда его род вместе с другими такими же правили страной. Он извлекал сведения из множества трудов, утраченных ныне, созданных в Египте в VIII и начале IX веков, а возможно, опирался и на местные устные предания, отражая реальность социальной памяти исламского общества о завоевании. Полезно рассмотреть эти тексты как особый слой литературы, и я буду ссылаться на эти материалы как на египетско-арабские записи.

В то же время завоевание Египта отражено в современной ему христианской хронике, написанной Иоанном, епископом Никиу — маленького городка на западном краю дельты Нила. Иоанн был почти современником тех событий, которые описывал, и его хроника отражает взгляды того времени. Кроме того, он дает нам точные даты, обеспечивая рамки хронологии. Но и его хроника не лишена проблем. Коптский оригинал давно утрачен, и сохранилась лишь единственная рукопись на гизском (древнем языке эфиопской церкви), созданная в XII веке. Перевод местами явно неточен, и трудно сказать, насколько верно он передает оригинал. Имеются и лакуны в очень важных местах, например, в описании сдачи вавилонской крепости. Но все же Иоанн дает достаточно связное повествование и позволяет проверять египетско-арабские записи.