Письмо самому себе: Стихотворения и новеллы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– «Напрасно ты прервал свои опыты: еще немножко и ты был бы вместе со мной!»

– «Но я просто спал!»

– «Есть разные сны: есть и такие, в которых происходят события».

– «А что такое сейчас: просто сон или событие?»

– «Из этого сна будут события».

– «Почему я не вижу тебя в виде женщины?»

– «Мы не имеем ваших форм – мы так же отличаемся от вас, как шар от круга».

– «Когда же мы были вместе?»

– «Очень давно: ты уже забыл! Но ты вспомнишь в зеркале».

– «Должен я повторить свой опыт?»

– «Да, конечно. Опыт твой чуть не удался. Не бойся – я буду рядом с тобой».

Весь следующий день Браун был очень рассеянным и едва не загубил очень нужного и ответственного анализа.

Вечером уже по привычке начал после одиннадцати ложиться спать, снял пиджак и уже начал расшнуровывать ботинок, как вдруг решил: «Надо попробовать с зеркалом. Всё равно, спать не хочется: хочу увидеть: кто она?»

Как и в прошлый раз, устроился поудобнее на стуле против зеркала и начал опять напряженно смотреть. Часы убрал в прихожую, чтобы не били и не будили. Он не мог сказать – сколько прошло времени: в зеркале определенно возникло какое-то движение. Вот он сам встал и подошел к стене. И вот рядом с ним возник какой-то облик: такой, как будто видимый краем глаза. Браун рванулся к этому облику, но развязанный шнурок застрял между стеклом зеркала и подставкой. Браун сделал резкое движение, шнурок оборвался и застрял под стеклом

В лаборатории утром было смятение: секретарша стала требовать результаты вчерашнего анализа, дело было спешное. Лаборанты с недоумением отвечали, что химик, обычно такой аккуратный, еще не пришел. Директор выразил крайнее неудовольствие и велел передать Брауну, чтобы тот немедленно явился по приходе. Но Браун не пришел и не явился. На следующий день директор отправил из лаборантов на квартиру Брауна. Дверь оказалась на замке и на стук, вернее стуки, никакого ответа не было. С этим лаборант и ушел. Директор был свиреп и терялся в догадках: «Уехал? Тогда выгнать немедленно. Запьянствовал? то же самое! Болен?» Позвонили по всем госпиталям и больницам – такового пациента не было нигде. В полиции еще раз просмотрели все несчастные случаи – ничего похожего. Тогда стали действовать средством испытанным: полиция и домашняя хозяйка со вторым ключом. Но в квартире было пусто. В спальне нашли снятый пиджак с деньгами и документами в бумажнике. Посреди комнаты перед зеркалом стоял стул – но стоял мирно, без следов борьбы. Все окна были на задвижках. Куску белого картона с буквами и цифрами, найденному на столе, не придали значения: какая-то игра. Глазастый полицейский заметил оборванный конец сапожного шнурка, застрявший под зеркалом, но даже не упомянул его в протоколе. В полиции протокол положили в ящик незаконченных дел и на этом дело закончили.

Теперь спрашивается: каким образом автор узнал всё, что происходило по вечерам в запертой квартире Брауна? Тут автор должен покаяться: согрешил экстраполяцией. Но экстраполяции дозволены в науке при наличии каких-то отправных данных. У автора такие данные были. Во-первых, он был в приятельских отношениях с библиотекаршей и знал сам Брауна по обществу химиков. Библиотекарша рассказывала и плакала. Во-вторых, и полиция, и директор поручили автору просмотреть бумаги Брауна и доложить результаты.

Тут автор должен еще раз признаться, что он согрешил: из жалости к полиции доклад им свелся к формуле «на нет и суда нет». В-третьих же, автор осведомлен о том, чего с зеркалами не следует делать.

Евгений Витковский

КАНОПУС И НАРЦИСС

(Послесловие)

Мы уж и слова-то такие давно позабыли («оптант», «лимитроф»), а иных без поэта Нарциссова не знали бы вовсе – они сами ему придумались и проскользнули в его стихи: «кокодрил», «южас»… Да и памятная «драконограмма» – определенно не то, что хотелось бы читать уединенными вечерами, беседуя с Музой Дальних Странствий – и ни с какой другой музой, хотя колоколь­цы Эдгара По иной раз в поэзии Нарциссова и слышны. И если на тихой улице, в тихом квартале привяжется к вам небольшой, с кошку, но зубатый и мерзкий кокодрил, столь же страшный, как трясущийся после пересечения границы оптант ; если вцепится он вам в пальто ли, в штанину ли (вот уж и куска таковых как никогда не бывало), – тут только и заорать набоковское «Отвяжись, я тебя умоляю!» и хряснуть по колбасному телу этой мумифицированной мерзости, приползшей из средневекового ночного кошмара, по этому предку обыкновенного крокодила, коего вроде бы как лекарство вешали под потолок в тогдашних аптеках и продавали в сушеном виде на унции. Что он такое — теорий много, но в поэзии Бориса Нарциссова он поныне есть и пребывать останется.

Русского поэта Бориса Нарциссова создала Эстония, сберегли США… но имя и дух его поэзии даны совсем иной землей. Вот и начнем с нее – с Австралии.

Русский язык в его литературном оформлении из-за четырех волн эмиграции, из-за спазм, которыми обуяла русских поэтов та самая романтика, заслужившая от Ивана Елагина реплику: «Я бы ноги ей переломал, этой самой Музе Дальних Странствий », обрел значение мирового. И возник незначительный пока что вопрос о том, кто входит в число лучших русских поэтов Южного Полушария, Южной Африки, Австралии, Новой Зеландии, Южной Америки. Не так уж мало занесло в эти края русских поэтов. Некоторое время в 1923 прожил в Австралии поэт Скиталец (С. Г. Петров, 1868-1941). Павел Павлович Булыгин (1896-1936) из расположенной почти на экваторе Эфиопии, озабоченной ожесточенным сопротивлением войскам Муссолини, перебрался в Парагвай, находящийся уже довольно далеко к югу от экватора. Кровоизлияние в мозг оборвало жизнь этого единственного значительного поэта «русского Парагвая», но русским поэтом он оставался и в Южной Америке: «За облака я часто принимал / Сквозные контуры Синая. / Я русскую деревню основал / В лесах глухого Парагвая»… Да, было и так , и там . Были русские поэты и в Чили, и в Аргентине. Бразилия на четыре десятилетия стала «резиденцией» почти нищего, но уже сейчас бессмертного Валерия Перелешина (1913-1992), а количественно наибольшая русская колония стеклась в относительно спокойную и далекую Австралию. Однако где она, поэзия русской Австралии?..

На страницах «Антологии русских поэтов Австралии» (1998) имени Бориса Нарциссова нет. Нет и поэта, пианиста и… орнитолога Константина Халафова (1902-1969), последние два десятилетия проведшего на том же «зеленом материке». Нет, правда, там и наиболее, видимо, значительного на сегодняшний день поэта русской Австралии: Юрий Михайлик, одессит, с 1993 года живет в Сиднее. Кто есть? Клавдия Пестрово?.. Некоторый талант у нее был, конечно.

Можно бы и еще десяток имен назвать, если не три десятка, хотя прочно, с 1952 года и до самой смерти, пришедшей через сорок лет, крупнейшим из русских поэтов Южного Полушария нашей планеты безусловно оставался Валерий Перелешин в Рио-де-Жанейро. Но это «совсем другая история», нас же интересует, по причинам миграции русского населения в послевоенные годы, более ранний период. Именно тогда, в первые годы после окончания войны и вплоть до 1953, когда удалось переехать в США, на роль «Первого поэта Южного полушария» мог бы претендовать с наиболее серьезными творческими основаниями именно Борис Анатольевич Нарциссов. Хотя размышлять ли было тогда на подобные темы ему, химику, поэту без единой книги? А путь назад, в Эстонию, был закрыт: Эстония вновь стала частью СССР.

Моя переписка с ним, что греха таить, пропала в диссидентские 1980-е годы: опасно было, хотя я вроде бы и занимался только эмигрантской поэзией, стараясь сделать для нее всё, что было возможно, – чувствовал, что еще на моем веку эта поэзия дойдет до станка Гуттенберга не во Франкфурте, а в Москве. Но что поделать: Саша Богословский тоже занимался лишь Борисом Поплавским, а три года получил, и жизнь ему эти отнятые годы определенно сократили – сейчас его уже нет «по эту сторону», как сказал бы именно Борис Анатольевич. Спасибо Ю. П. Иваску в США: с Нарциссовым он меня связал, и тот на основные мои вопросы успел ответить, хотя смерть стояла у него на пороге. И одним из вопросов, заботивших меня, был такой: принято было считать, что никто не отразил в русской поэзии Австралию так глубоко, как это удалось Нарциссову; я чуть ни наизусть выучил его довольно большое собрание стихотворений «Звездная птица» (Вашингтон, 1978) – и не видел там Австралии. (Сборники поэта были расположены в этой книге необычно – и, как теперь вижу, неудачно: от последнего к первому.)

Борис Анатольевич почти рассердился (жаль, письмо цитировать могу лишь по памяти): как это так – нет Австралии? Одно из последних стихотворений первого его сборника (Стихи, 1958) ясно было озаглавлено «Timeless Land» – «Страна Вневременья», а эти слова уже давно служат постоянным поэтическим обозначением Австралии! Правда, из-за путаной композиции сборника я этот заголовок прозевал, да и не знал я ничего про «постоянное обозначение». Но прочее мог бы и впрямь заметить: стихи об эвкалиптах, о звезде Канопус (ведь и впрямь в навигации это Южная Полярная Звезда, из Москвы ее не увидишь), о том, «как попадают в Бисбен» («…Ах, совсем, как в Австралии, в Квинсленде – Брисбен!»), и много-много другого. Австралия действительно оказалась мрачноватой, но чуть ли не главной музой Бориса Нарциссова.

Второй музой была – что вполне предсказуемо – его фамилия, так раздражавшая Валерия Перелешина, что он несколько раз сочинял на нее не особенно удачные эпиграммы («…а если псевдоним у вас такой – / Тем более я выбрал бы другой!»). Между тем имя Наркисс (Нарцисс) по святцам не особо-то и редкое – к примеру, это имя одного из семидесяти апостолов, – и если родился ты с такой фамилией, с чего менять ее в поэзии? А поэт ко всему еще и цветы любил – и неустанно разводил их у себя в саду, в предместье Вашингтона. «Так подходила к поэту, любящему цветы, его цветочная фамилия!» – писала в некрологе ушедшему Нарциссову в 1982 году Валентина Синкевич.

Третьей музой его был некий бесформенный Южас (см. с. 294 данного издания) – лучше и не представлять себе, что это такое. Лев Толстой якобы сказал по поводу повести Леонида Андреева «Красный смех»: «Он пугает, а мне не страшно». Зато спрятанный на темном чердаке в сборнике стихотворений «Шахматы» крик слепого мальчика «Южас!» – это то, что вовсе не предназначено пугать. Но читателю хоть немного, а страшно.

Между тем жизнь поэта где-то всё же начинается. Если по старой карте, то родился Борис Анатольевич 14 (27) февраля 1906 Года в с. Наскафтым Кузнецкого уезда Саратовской губернии. Отец будущего поэта работал там ветеринарным врачом, мать же Бориса, Валентина Кирилловна, урожденная Янсон, была наполовину эстонкой – и вот эта не особо значительная четвертушка эстонской крови спасла жизнь семьи Нарциссовых. В 1913 году семья переехала в Ямбург Петербургской губернии; осенью 1919 года вместе с отступающей армией белых Нарциссовы оказались в Эстонии – и достаточно просто, если верить анкетам, оптировали для себя эстонское гражданство. Основания к тому были: родным языком мать семейства как-никак считала эстонский. Но с сентября 1921 года Борис Нарциссов учился в Тарту все-таки в русской гимназии, которую окончил тремя годами позже. Времена совсем не располагали к гуманитарным наукам, разве что в свободное время, и юный Борис поступил на естественно-математический факультет университета в Тарту; он с отличием окончил его и был оставлен при университете, как мы сказали бы, в аспирантуре. Так сложилось, что на всю жизнь поэт стал инженером-химиком: в ожидании войны больший спрос имелся разве что на врачей, однако куском хлеба поэт Борис Нарциссов с этого времени был обеспечен на всю жизнь. И получил возможность понемногу войти туда, где чувствовал себя куда более комфортно, – в храм литературы.

Не очень рекламируя свои занятия, он писал стихи еще в гимназии, а с 1928 года вступил в Юрьевский цех поэтов; в том же году появились в печати первые его стихотворения. О «Цехе поэтов» Нарциссов оставил уникальные поэтические мемуары – длинное стихотворение «Двойники», попавшее в его посмертный сборник. Вот его описание: «Академический эстонский Тарту. / А там поэты: Цех Поэтов, /И все в очках и все – Борисы. / Один – весьма потом известный Вильде / (Расстрелян немцами в Париже); / И неизвестный Тагго-Новосадов / (Замучен после в ГПУ); / И ваш покорный – чудом уцелевший. / И ментор старший наш: / Борис Васильич Правдин, /Доцент, поэт, эстет и шахматист ». О судьбе Правдина Нарциссов не сообщает ничего; она отчасти загадочна: в 1944 году, с приходом советских войск, Правдин… вышел на работу, как будто ничего не случилось. Участвовал в создании большого эстонско-русского словаря, в 1954 году отправился на пенсию, умер в 1960 году в Тарту, там и похоронен… Может быть, «берегли для процесса». Тогда все сходится: после смерти Сталина таким людям была прямая дорога на пенсию. Но до Нарциссова, которому едва ли светила подобная участь, эти сведения могли не дойти. Один лишь автор стихотворения, визионер Нарциссов, мог бы ответить, почему он промолчал. Мне и угадывать не хочется. Ибо Россия – тот же кокодрил: вцепилась в душу тебе – так уже не отвяжется.

Так вцепилась в 1940 году советская власть и в Нарциссова: химик? офицер? Быть тебе отныне советским офицером, расстрелять потом успеем (эта мысль даже не особо скрывалась). Но на фронте всякое бывает. В 1943 году Борис Нарциссов угодил в немецкий плен. Не курорт, но и не концлагерь: Нарциссов снова (и вполне правдиво) мог доказать, что родина его – Эстония, а к СССР он отношения не имеет. Немцы хозяйственно отправили оного эстонца, химика к тому же, на сланцевые разработки на его родину – в Эстонию (правда, к этому времени они уже почти проиграли войну). В 1944 году «эстонец» Нарциссов оказался в Германии, потом – на территории, занятой союзниками (во французской зоне), ну, а дальше (1950-1953) была Австралия, дальше были эвкалипты и звезда Канопус почти точно над Южным Полюсом, были новые стихи… и в конце концов, пересекши три океана, добрался Борис Анатольевич до последней родины, до США – там тоже были нужны химики. Зашуршали стихи, и через тридцать лет после первой публикации у Нарциссова наконец-то вышел поэтический сборник «Стихи» (Нью-Йорк, 1958; 96 стр.; 300 экз.). Поэту было пятьдесят два года, но его творческая биография только начиналась. Даже в поэтическом переводе он успел оставить след – в первой же его книге был неординарный перевод «Улалум» Эдгара По, поздней перевел он кое-что с эстонского, но не очень много: он не хотел терять свои поэтические годы.