В таком карауле стояло командование дивизии и наши воины-авиаторы, а в воздухе летчики салютовали из пулеметов. Многие наши воины посетили квартиру-музей, где жил и скончался великий русский полководец. Комсомольцы дивизии в книге отзывов музея сделали такую запись: «Образ великого полководца вдохновляет нас на еще большие подвиги».
В квартире-музее побывали А. И. Покрышкин и его заместители, командиры полков. Пришли все наши летчики и другие авиаспециалисты. Как раз во время посещения воинами 9-й гвардейской истребительной авиадивизии памятного обелиска в воздухе разгорелся бой четверки Константина Сухова с «рамой» ФВ-189 и «мессами», прикрывавшими корректировщика — «раму». Станция наведения открытым текстом извещает: «Два «месса» падают. Оставшиеся удирают. Спасибо вам от пехоты и от нас!»
В войсках, видевших бой, ликование! Все, задрав голову, стали бросать вверх шапки и каски. Над дорогой, близ которой стоит священной памяти обелиск, на смену Сухову плотным строем проносится четверка Виктора Никитина. Идут по дороге войска, торопятся на запад и, переходя на строевой шаг у обелиска, отдают воинские почести великому сыну русского народа — Михаилу Кутузову.
Приезжавший в нашу дивизию журналист Юрий Жуков позднее писал:
«Вот вырванный из тетради листок, исписанный беглым торопливым женским почерком, — это пишет помощник начальника политотдела дивизии по комсомолу Ирина Дрягина, вечно озабоченная, вечно в хлопотах, вечно на бегу, такой я запомнил ее по встречам в польской деревушке Мокшишув, где стоял осенью 1944 года штаб дивизии. Дата ее письма — 2 февраля 1945 года.
«Не ругайтесь, пожалуйста, что так долго не писали Вам. В условиях перебазировки на запад и воздушных боев не так легко было заниматься делами, связанными с литературой. Все же Ваши главы читали. Труд, Голубев, Табаченко говорят, что все отмечено правильно и в общем неплохо.
Работаем мы сейчас — Вам известно где. Народ работает хорошо. Вот, например, вчера вылетала группа известного вам Трофимова — восемь самолетов, встретили шесть «Фокке-Вульфов». Трофимов подал команду: «Идем в лобовую атаку». Самолеты противника боя не приняли, развернулись и наутек. Наши начали их преследовать. Навязали фашистам бой. Вернувшись, Трофимов доложил: сбили три самолета. Но вечером в штаб дивизии прибыл из пехотной части пакет — пехота донесла, что сбито пять самолетов. Значит, только один стервятник удрал. Трофимов у нас такой: пока не увидит, что самолет противника врезался в землю, не доложит, что он сбит. Трех он на земле увидел, а про двух подумал, что они ушли на бреющем. Но пехота его поправила. В этом бою отличились коммунисты Трофимов, Чертов и комсомолец Кириллов. В этот же день вылетела на боевое задание четверка под командованием гвардии лейтенанта Дольникова. Тоже встретили шестерку «Фокке-Вульфов». Вступили с ними в неравный бой. На этот раз «фоккеры» попались сильные, вели бой очень активно. Все же победили наши. Дольников сбил двух, и еще один был сбит группой.
Погода у нас сейчас плохая, снегопад и дымка. Но все же наши летчики летают, и, как видите, с пользой. Молодцы, большие молодцы! Всего за январь дивизия сбила тридцать один самолет противника, и на все получены подтверждения от наземных войск. Отличились Трофимов, Бабак, Гучек, молодой летчик — комсомолец Брюханов, комэск Вильямсон, Закалюк, Комельков и другие — всех не перечислишь.
Очень горюем мы, что в первый же день наступления погиб от фашистской зенитки известный вам Виктор Жердев, его отвезли и похоронили в Тарнобжеге. А дело было так. Стояла очень низкая облачность — до облаков всего 75-100 метров, но началось наступление. У нас задача — прикрывать пехоту, и вот наши ребята вылетели, глядя в глаза смерти, шли над самой землей. Жердева тут зенитка и сбила.
Комсомольцы в наступлении работали очень хорошо — сбили десять самолетов и помогли ведущим сбить еще двенадцать. В общем, сейчас некогда, людей нет, приходится и мне нести караульную службу. Поэтому пишу мало…»
Вот еще одно, последнее письмо — самое объемистое, как бы подводящее итог всему. Оно написано уже после окончания войны. Старательная Ирина Дрягина сочла своим долгом подробно рассказать в нем о том, как гвардейцы завершили свой ратный труд.
«Здравствуйте, тов. Жуков! Прежде всего, извините, что до сих пор ни о чем не писала вам. Я понимаю, что это нехорошо. Много больших событий в нашей жизни произошло за это время, о многом уж давно бы я обязана была рассказать вам, но повседневные дела все не давали возможности описать подробности нашей жизни.
Воевал наш народ в этих решающих операциях войны с большим энтузиазмом, с большой храбростью, не жалея своих сил и жизни. За это время мы потеряли хороших ребят. Вы, возможно, знали Иосифа Графина — очень простой, славный был паренек, рыжий-рыжий такой, русский парень. Очень храбрый и дерзкий в бою. Прибыл он к нам из пехоты, куда попал из авиашколы в тяжелые для Родины дни, когда самолетов не хватало и летчикам приходилось становиться в строй наземных войск.
Пришел Графин в полк загорелым, наголо остриженным сержантом. Сначала некоторые смотрели на этого паренька как на птенца, но он быстро превратился в настоящего сокола. Это ведь про него и его приятеля пели в полку:
Он был бесстрашным разведчиком, приносил много ценнейших сведений. И вот 28 апреля полку было присвоено наименование Краковский. С утра был митинг. На митинге выступил Графин. Сказал горячую речь, призвал больше уничтожать фашистских гадов в воздухе. А через час сверху был дан приказ — выслать пару на разведку. Графин попросил поручить это задание ему и полетел. Внезапно встретил шестерку «фоккеров». Вступил в бой, сбил двух, но и сам был сбит. Это были восемнадцатый и девятнадцатый сбитые им самолеты.
Самолет с тяжело раненным Иосифом Графиным упал у передовой. Через час он умер… На траурном митинге даже закаленные летчики, привыкшие к потерям товарищей своих, плакали. Уж слишком жалко было Иосифа Графина, такого молодого, мало еще взявшего у жизни! Ведь он был 1922 года рождения. Похоронили его в городе Волау… Командиром эскадрильи был и Веня Цветков, Вы его помните, он из 16-го гвардейского полка. Налетели на наш аэродром «фоккеры» и стали штурмовать, при этой штурмовке был убит и Цветков. А я только накануне написала ему рекомендацию в партию. Принесли мне ее обратно. Похоронили его в городе Лигнице.
Был еще у нас один скромный, но храбрый комсомолец Николай Климов. Со шрамом на левой щеке — след ранения. Очень смело он воевал. Никогда не кичился тем, что он хороший летчик. По вечерам любил собрать ребят в кружок и петь с ними русские песни. Так и накануне его последнего полета было. Я пришла к ним в тот вечер в общежитие; пели песни, шутили… Николай Климов ради шутки оделся во фрак, штиблеты, цилиндр — раздобыл их невесть где. А песни пели русские, народные.
Потом разговор зашел о том, что фашисты сейчас уже не ведут массированных налетов, — уже мало осталось у них самолетов, но летчики у них еще есть, и сильные; действуют они теперь по-другому, норовят перехватить нашего летчика исподтишка, нанести ему удар в спину, так сказать из-за угла. Пользуются тем, что некоторые наши ребята, не встречая в воздухе вражеских самолетов, расхолодились, летают неосторожно, и вот кое-кто попадается. Климов сказал по этому поводу, что, когда летаешь в разведку, нельзя расходовать все боеприпасы, надо немного, на всякий случай, оставлять на обратный путь: вдруг налетит разбойник? Кто-то сказал, что если и не будет боеприпасов, то все равно сейчас легко удрать от немецкого «охотника» — самолеты у нас скоростные, моторы надежные.
Николай стал возражать. Он с возмущением даже сказал: «Сейчас удирать от фашистов — это позор. Нет, я не буду уходить, а если придется схватиться и снарядов не останется — пойду даже на таран». Ребята стали спорить, доказывать ему, что теперь уже нет смысла идти на таран, — из-за одного фашиста губить машину и самому погибать. Какая сейчас выгода — вести счет один на один? Лучше сохранить себя да потом больше фашистских самолетов сбить.
Но Климов упорно стоял на своем, говорил, что готов идти на таран. Кто-то сказал ему: «А Любочка, а будущий сын?» Он не задумываясь ответил: «Что ж, они не помешают быть мне честным до конца». Его опять стали отговаривать, как будто он сию минуту собрался таранить. Потом посмеялись и разошлись.
А утром вылетел Климов с нашей четверкой самолетов на «охоту», и встретили ребята восьмерку «Фокке-Вульфов-190». Стали драться. Николай сбил одного, затем стал атаковать второго. А это был командир группы — опытный волк.
Атаки Климова были очень смелы — мы все наблюдали этот воздушный бой со своего аэродрома. Но немец увертывался, пытаясь уйти. Вдруг смотрим — Климов пошел в лобовую атаку, но немец не сворачивает, только в последнюю минуту свернул. Николай не стрелял, значит, у него не было боеприпасов, а бой продолжал. В следующую атаку он протаранил вражеский самолет и сам погиб при этом.
Упали оба самолета около речки, но по разные ее стороны. Похоронили мы Николая в городе Волау, рядом с могилой Графина.
А Любочке написали о героической смерти ее друга.
Я хочу послать на выставку «Комсомол в Отечественной войне» комсомольский билет Николая Климова, помятый обломками самолета, вдавившимися в его грудь… Я вам пишу все о потерях наших — уж очень они горьки, ведь это были самые последние дни войны, и в это время было особенно больно терять людей. Поэтому хочется рассказать о каждом, может быть, Вы всех их помянете в своей книге.
Но Вы не подумайте, что мы только жертвы несли в этих боях. Нет, мы хорошо воевали в это время, и у нас были просто замечательные примеры воздушных боев.
Так, например, 19 апреля в последнюю решающую операцию вылетела группа Сухова в составе восьми самолетов, там были знакомые Вам Березкин, Голубев, Бондаренко, Руденко и другие. Они встретили группу в восемнадцать самолетов «Фокке-Вульф-190». Благодаря тому, что перед вылетом Сухов тщательно разбирал предыдущие вылеты, говорил, как надо себя вести во всех случаях при встрече с противником, и о взаимной выручке, — этот неравный бой был проведен блестяще. Наши ребята сбили девять самолетов противника, никого при этом не потеряв, никто даже не был подбит! Сухов сбил два самолета, Голубев — два, Бондаренко — два, Березкин — один, и другие тоже сбили.
В этот же день опять отличился наш дважды Герой Дмитрий Глинка. Он вылетал с четверкой, за один вылет участвовал в двух воздушных боях. Сбил лично за этот вылет три самолета, да еще два сбила его группа.
Хорошо в эти дни воевал Вася Бондаренко, который работает в эскадрилье у Сухова. У него даже был такой замечательный, необычный случай. 22 апреля он с четверкой вылетал на прикрытие наших войск, которые уже подходили к Берлину. Идя домой, увидел двух «Фокке-Вульфов-190»; Василий атаковал их, но они, не приняв боя и перейдя на бреющий полет, ушли на свою территорию. Идя дальше, Бондаренко встретил еще одного «Фокке-Вульфа» и опять атаковал его. Этот гитлеровец тоже хотел уйти. Василий очень рассердился и решил посадить его на землю. Приказал ему: «Садись!» Немец удирал, но наша четверка наседала на него, не стреляя. Ну, в общем, поставили его в такие условия, что фашисту пришлось сесть на автостраду, и наши пехотинцы взяли его в плен.
Интересный случай был еще, когда так же на глазах у нас капитан Луканцев и Гольберг проводили воздушный бой с четырьмя «Фокке-Вульфами-190». Одного сбили и одного подбили. Летчик со сбитого «фоккера» выпрыгнул с парашютом и через двадцать минут был приведен военными регулировщиками к нам на аэродром.