Так, я обратилась к нему (он ведал тогда учебными заведениями ВВС страны) с просьбой моей коллеги Т. А. Зиминой — разобраться в деле ее сына, обвиненного в нарушении воинской дисциплины. Он принял нас с ней в своем кабинете, пошутил над моей коллегой, что она для доктора наук слишком мала ростом и неупитанна. Дело Ильи Зимина было быстро разобрано, и парень с отличием окончил Иркутское авиационно- инженерное училище.
Работая в Грузии, Дольников постоянно вспоминал наши военные годы и думал о том, как увековечить память о наших героях. У себя в военном городке Вазиани Дольников создал Аллею Героев Великой Отечественной войны 9-й гвардейской истребительной дивизии, были установлены бюсты трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина, дважды Героя Советского Союза Д. Б. Глинки, Героев Советского Союза Б. Б. Глинки, И. И. Бабака, Н. Е. Лавицкого, В. Д. Шаренко, П. И. Гучека, М. Г. Петрова и других. Хотя в то время Михаил Георгиевич Петров еще не был Героем Советского Союза, но был награжден четырьмя орденами Красного Знамени. Позже М. Г. Петров получил Звезду Героя России.
Григорий Устинович пригласил меня выступить перед летчиками части, чтобы я рассказала, как воевали девчата 46-го гвардейского женского полка ночных бомбардировщиков. После моего выступления я вручила ему значок нашего полка, выполненный в финифти, и поцеловала Григория Устиновича. Он не преминул ответить шуткой: «Если бы ты, Ирина, поцеловала меня тогда, в сорок третьем году! А то сейчас!»
Дольников принимал у себя и других гостей — школьников с Украины вместе с их учителем Иваном Ильичом Бабаком, боевым другом Григория Устиновича. Он не просто принимал их у себя на аэродроме, а организовал посылку самолета за школьниками.
Сколько интересного увидели ребята: посидели в кабинах новейших боевых самолетов, поговорили с молодыми летчиками-истребителями, возложили цветы к бюстам покрышкинцев в Аллее Героев!
Как нам, старшему поколению, хочется, чтобы наши дети были такими же, как мы, и даже лучше (добрыми, смелыми, отзывчивыми). Григорий Устинович был вправе гордиться своими дочерьми. Мне хочется рассказать об Ирочке Дольниковой-Горбуновой. Она окончила медицинский институт и стала врачом-дерматологом, работала в детской поликлинике Москвы. Решила я к ней обратиться с просьбой о консультации по поводу одной из моих подруг, у которой на левой щеке появилось черное пятно. Оно разрасталось и разрасталось. К врачам подруга обращаться боялась. Я попросила Ирочку ее осмотреть и дать совет, как ей быть? Ирина Григорьевна в своей детской поликлинике осмотрела мою подругу, для верности сделанного ею диагноза позвала онколога, и было принято решение — срочно удалить эту поверхностную базелому. Уже прошло более пятнадцати лет, у подруги чистенькое лицо, без всяких темных пятен.
Здесь также подтвердилось прозвище «Горачий», данное на фронте Григорию Устиновичу, которое было связано с белорусским акцентом и с тем, что он быстро реагировал на любой приказ ведущего летчика. Так и Ирина Григорьевна быстро решила и провела операцию по удалению опухоли. Еще несколько раз я обращалась к дочери Григория Устиновича и всегда получала быструю помощь.
Совсем не быстро, а через долгие годы пришло признание героических дел, свершенных Г. У. Дольниковым. Последовал Указ Президиума Верховного Совета СССР: «За личное мужество и отвагу, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны, высокие результаты в боевой подготовке войск, освоении сложной боевой техники и в связи с 60-летием Советской Армии и Военно- Морского Флота присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»: генерал-лейтенанту авиации Дольникову Григорию Устиновичу. Москва, Кремль, 21 февраля 1978 года».
До конца войны у меня не было никакого желания подружиться с каким-нибудь парнем из дивизии. Во-первых, я все еще помнила погибшего Женю Силкина, а во-вторых, я считала, что моя должность не позволяет мне увлекаться танцами и отдавать кому-либо из ребят предпочтение. Когда я замечала, что кто-то ко мне начинает проявлять интерес, я сразу уговаривала его быть комсоргом, помогать мне организовывать вечера или викторины, чтение книг и др. Я организовывала вечера танцев, а сама танцевать не любила. Но все-таки в конце войны (уже в Германии) я обратила внимание на одного храброго летчика В. Как-то вечерком мы с ним говорили о послевоенной жизни. Хотя в полку даже сочинили частушку:
Но как-то приехала в полк и услышала, что мой избранник «гулял» с девушкой полка. Я остановила попутную машину и уехала к себе — в штаб дивизии. Мой избранник, узнав о том, что я уехала, сел в самолет и стал на аэродроме летать на низкой высоте и показывать свой «высокий» пилотаж. Командир полка В. И. Бобров стал винить меня в недисциплинированности летчика. Больше у меня бесед с В. не было. Я не простила ему «гулянье»…
Была еще одна попытка (в самом конце войны, под Берлином) поверить в дружбу с мужчиной. Тоже приятные беседы вечером, он даже решился поцеловать меня. Я расплакалась, но поверила в его чувства. Потом опять узнаю, что Л. был с кем-то в интимных отношениях. Я возмутилась его поведением. Мы поссорились. И тут меня направили на подготовку нового аэродрома. Уже моя сумка в «Виллисе», и тут я узнаю, что он тоже едет вместе со мной. Я быстро схватила свою сумку и как-то объяснила полковнику Мачневу, что я не могу сейчас ехать на это задание. Машина уехала, а утром мы узнали, что они попали в засаду и все погибли. Я осталась в живых…
Но твердо решила, что мое счастье — это учеба, окончание института, надо наверстать время, упущенное на войне. Внести какой-то вклад в восстановление хозяйства страны. Может быть, это и высокопарные помыслы, но это было так.
Глава 5
Фронтовики — борцы за справедливость
Я вернулась домой. Заехала в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию — решила, что продолжать учебу буду в Тимирязевке.
Оказалось, что за время войны изменилась программа учебы. Нужно было сдать к тому, что было сдано перед уходом на фронт, еще пять экзаменов, решила сдавать. Многие девчата из 46-го гвардейского авиаполка решили поступать в Военный институт иностранных языков, им не надо было ничего досдавать, к тому же стипендия на время учебы у них сохранялась как зарплата, которую получали в армии. Моя же стипендия была очень маленькой, как у других студентов плодфака ТСХА. Я не огорчалась, так как с головой ушла в учебу. С экзаменами справилась.
Получив диплом с отличием, я могла сразу же поступить в аспирантуру. Мне дали рекомендацию в аспирантуру к крупнейшему селекционеру Николаю Николаевичу Тимофееву, но я отказалась, так как считала, что мной и так много времени потеряно на войне, и взяла направление ехать младшим научным сотрудником на Сочинскую опытную станцию субтропических культур.
Последующие годы были для меня очень трудными. Неудачная попытка создать семью, смерть мамы… В 1954 году поступила в аспирантуру МГУ. Получила общежитие в новом здании МГУ на Ленинских горах, но переезжать туда с ребенком (у меня родился сын Виктор) строго воспрещалось. Я упаковала его, как багажный сверток, и пронесла в свою комфортабельную комнату, на багажных ремнях, дрожа, как бы он не начал плакать. Все обошлось.
Жила я на свою маленькую аспирантскую стипендию. Время шло, и приближались сроки представления кандидатской диссертации. Ребенка в ясли не брали — слишком слабый. В моем распоряжении были ночь и фронтовая закалка. С диссертацией справилась в срок и в октябре 1955 года защитила ее единогласно на биолого-почвенном факультете МГУ, получила степень кандидата биологических наук.
Не буду описывать все свои мытарства… Как только закончился срок моего пребывания в аспирантуре, ко мне пришел представитель милиции и потребовал освобождения комнаты в общежитии МГУ. Снять комнату или место с ребенком было невозможно. Мы с Полиной Гельман решили обратиться к ректору МГУ Ивану Георгиевичу Петровскому. Я слышала на партконференции МГУ, что у него еще есть свой неприкосновенный фонд. Он никого не принимал, но его секретарь записала на прием Героя Советского Союза Полину Гельман. На прием к ректору МГУ мы пошли вместе. Полина сказала ему, что мы на войне, когда узнали, что университет был частично разрушен при фашистском налете на Москву, то на своих бомбах написали: «Мстим за МГУ». Иван Георгиевич встал и поклонился нам с Полиной. Далее она сказала, что сейчас И. В. Дрягина находится в трудном положении, а она окончила аспирантуру МГУ. Иван Георгиевич сказал: «Проблемы конечно же с жильем?» Предложил мне написать заявление, но оно уже было при мне…
Через неделю я получила комнатку (6 квадратных метров) в доме преподавателей МГУ. Я была счастлива получить эту комнатку, сразу же вселилась с кроваткой сына и маленьким столиком — подарком товарищей по аспирантуре.
В 1963 году я была единогласно избрана на должность доцента кафедры генетики биолого-почвенного факультета МГУ. Это совпало со временем, когда в стране началось гонение на ученых мичуринского направления. Мой руководитель по научно- исследовательской работе С. И. Исаев был учеником И. В. Мичурина и много работал в Центральной генетической лаборатории (ЦГЛ). Его лекции по генетике на биофаке также были мичуринского направления.
На факультете все бурлило — это идеологическая борьба! Группа старых ученых считает, что мой заведующий кафедрой профессор С. И. Исаев недостоин возглавлять кафедру генетики и быть деканом биолого-почвенного факультета. Ему не хватает якобы понимания, что учение И. В. Мичурина и его учеников ничего не дает для биологической науки. Стали восхваляться «достижения» зарубежной генетики, а о мичуринской генетике стали говорить, что она отстает от мирового уровня и не имеет практических достижений.
У партийного бюро факультета, а я была заместителем секретаря партбюро, вызвало тревогу, что часть студенческой молодежи стала увлекаться старой формальной генетикой, проявлялись даже хулиганские выпады. В 1962–1963 годах на факультете трое студентов второго курса надругались над портретом Т. Д. Лысенко. Они тайно, в ночное время сняли портрет из рекреации и приковали на цепь замком к канализационной трубе. В январе 1963 года в двенадцати учебниках по генетике, взятых из библиотеки факультета, разрисовали фотографию Т. Д. Лысенко. Вывесили стенгазету под заголовком «Наше кредо — отсутствие всякого кредо».
Ученые факультета выражали свои протесты против мичуринского направления по- другому — тайным голосованием. Так, в МГУ пытались изгнать путем конкурса ряд профессоров, докторов, доцентов, мичуринцев, например С. И. Исаева, старшего научного сотрудника Г. В. Самохвалову и других.
Мне хотелось понять, почему ученые факультета, видя положительные результаты при решении вопросов в биологии, выдвинутых мичуринцами, не хотят их признавать? Многие коммунисты факультета обращали внимание и на то, что антимичуринцами являются ученые, не принимавшие участия в Великой Отечественной войне и как-то с пренебрежением относившиеся к ученым мичуринского направления — участникам войны. Например, к профессору, заведующему кафедрой земледелия В. Т. Макарову, микробиологу профессору Н. С. Егорову, физиологу, ученику Б. А. Рубина профессору С. С. Андреенко, гидробиологу доценту А. И. Смирнову, геоботанику доценту М. С. Двораковскому и другим.
Для меня было совершенно очевидно, что антимичуринцы руководствовались не только научными данными, а скорее теорией евгеники Н. К. Кольцова, А. С. Серебровского, К. Дарлингтона и других, у которых взял свою теорию «неполноценных рас» Гитлер. Наши антимичуринцы ничем не отличались от старых приверженцев евгеники, считали и активно пропагандировали в 1957–1960 годах то, что писали еще в 1920-х в «Русском евгеническом журнале». Они снова заявляли, что среди людей всегда имеются прирожденные рабы — люди физического труда, а с другой стороны, есть выдающиеся типы людей — судьи, спикеры палат, дипломаты, промышленники, бизнесмены и другие. Существующее разнообразие генетических типов людей должно развиваться и дальше. Типы ученых, деятелей искусства, другие интеллектуальные типы нужно отбирать, развивать и совершенствовать, в отличие от типов физических работников.
Мы неоднократно обращались в партком МГУ об оказании помощи партбюро биолого-почвенного факультета, так как нас поддерживали коммунисты факультета. Н. С. Егоров и я даже выступали на VI партийной конференции МГУ. Я считала, что должна и дальше вести борьбу за правду в науке…
Студенты кафедры генетики и других кафедр биолого-почвенного факультета стали просить пригласить на факультет выступить «выдающегося» генетика Н. В. Тимофеева-Ресовского. Я убедила декана факультета С. И. Исаева и партийное бюро, что надо его пригласить, так как «запретный плод всегда сладок». Пригласили, и я послала ему на выступлении перед студентами записку такого содержания: «Расскажите о Ваших опытах в институте мозга Кайзера Вильгельма?!» Председательствующий студент зачитал эту записку, и все заахали, зашептались. Многие слышали, что Тимофеев-Ресовский во время войны работал в Германии, в том институте, который находился в подчинении Геббельса, и пользовался большим авторитетом. На мою записку он не стал отвечать, сказав, что это другая тема… В его выступлении студенты ничего особенного и выдающегося не услышали.
Тимофеев-Ресовский после Великой Отечественной войны отбывал наказание за измену Родине в Свердловске, но часто приезжал и выступал перед молодежью на квартире у математика, профессора МГУ Ляпунова. В библиотеке я познакомилась со статьей Эллинжера, опубликованной в журнале Heredity («Наследственность») — «О разведении арийцев и других генетических проблемах в военной Германии» (1942. Т. 33. № 4. С. 141143). В той статье он писал: «Тимофеев-Ресовский фанатик и энтузиаст. Немецкое руководство института смотрит на этого русского как на забаву и с неподдельным восхищением. Они даже дают ему свободу в речи и мнениях, которую не допускают для других людей».
Изучение фундаментального труда английского ученого Джона Бернала «Наука в жизни общества» (М., 1953), где глубоко анализируются состояние и успехи биологической науки, личные встречи со многими зарубежными и советскими учеными укрепили мои оценки мичуринского направления в биологии.