Крестоносцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Речь папы Урбана дошла до нас в трудах многих хронистов, но, вероятно, что только один из них, Фульхерий Шартрский, лично присутствовал на соборе По крайней мере, кажется, что именно он наиболее правдиво изложил обращение папы

Именно в этот момент в речи папы впервые в истории Европы появилось обещание отпустить грехи — индульгенция Это слово впоследствии будет играть такую важную роль, что стоит на нем остановиться.

Случается и в наше время, читая текст молитвы или обращения к святым, наткнуться на упоминание о «300 днях индульгенции» или же «семи годах и семи сорокадневных постах», причем некоторые люди до сих пор считают, что уже один факт молитвы или просьбы способен сократить их пребывание в чистилище на 300 дней На деле же этот своеобразный «тариф», упоминаемый в молитве, является точным отображением средневековых обычаев во времена Урбана II. Христианин, который в исповеди выразил сожаление о совершенном прегрешении и добился прощения, в то же время обязуется искупить свою вину покаянием, которое назначает священник исходя из тяжести совершенного проступка («искупление», как его называют теологи, по-прежнему остается необходимым условием для отпущения грехов, хотя и стало гораздо менее зрелищным по сравнению со средними веками). В средние века покаяние обычно состояло из продолжительного поста, но иногда, как в случае с Фульком Неррой, для искупления вины требовалось совершить паломничество в Иерусалим.

Объявляя «индульгенцию», папа Урбан в своей речи пообещал полное отпущение грехов тем, кто возьмет крест

Добавив, что в отсутствие крестоносцев их имущество будет под его защитой, став таким же неприкосновенным, как и любое церковное достояние, папа закончил речь следующим призывом —

Автор другого варианта, Роберт Монах, вкладывает в уста папы речь, посвященную сравнению богатств востока и нищеты западного мира. Однако Фульхерий Шартрский, наш наиболее ценный свидетель о происходившем на соборе, ни о чем подобном не упоминает, и папа Урбан в его труде ограничивается лишь обещанием небесных благ. Действительно, в это время в западноевропейском мире появляются признаки нарастающего благополучия повсюду возникают здания, церкви, ярмарки и деревеньки, целые города, продолжающие борьбу за коммунальную независимость, начатую тридцатью годами ранее.

В целом папа потребовал от собравшихся не больше не меньше как формирования экспедиционного корпуса против ислама и его поразительная просьба была встречена с необычайным энтузиазмом. Клич — «Deus lo volt (так хочет Бог)», потрясший клермонское плоскогорье, подхватили во всех уголках христианского мира, от Сицилии до далекой Скандинавии, с готовностью, какой не ожидал сам папа, слегка утихнув, этот клич будет слышен по меньшей мере еще два столетия.

Речь шла о беспрецедентном проекте, с организацией которого на западе были абсолютно незнакомы. Без сомнения, Урбан II задумал его во время встреч с Адемаром Монтейским и Раймундом Сен-Жилльским.

II. Бедняки

«Эта земля была завоевана не одним сеньором, но целым народом», — так протестовал против попытки узурпации, предпринятой в Святой Земле Фридрихом II, франкский барон Балиян Сидонский. Действительно, именно народный характер первого крестового похода прослеживается очень ярко. Чтобы доказать это, достаточно будет сравнить очерк о событиях, развернувшихся в Клермоне, с версией одного историка, уже цитировавшегося нами, основательность которого не ставится под сомнение — Гильома Тирского, писавшего чуть менее столетия спустя после 1096 года:

Далее следует описание сна, который якобы Петр видел в церкви Святого Гроба Господня — в этом сне Господь приказал ему идти в Рим к папе и умолять того помочь отвоевать Святую Землю.

Получается, что менее чем через столетие после событий 1096 года (Гильом Тирский писал около 1170 года) в представлениях людей о причинах первого крестового похода произошла курьезная перемена. Верховный понтифик, викарий Христа, фактически сам земной Христос, мало-помалу был оттеснен в сторону: для всего мира он и его роль отошли на второй план по сравнению с личностью Петра Отшельника. Стали думать, что именно Петр привел в движение цепь событий, узнав во время паломничества в Палестину о плачевном состоянии Святых мест и порабощении христиан Сирии; именно он. воодушевленный видением, прибыл к папе, и в некоторых повествованиях даже утверждалось, что папа якобы начал проповедовать крестовый поход в Клермоне только после того, как Петр повел свою армию в Сирию. И это утверждали добросовестные историки, располагавшие самой точной информацией о представлениях людей своего времени. Разве в наши дни память о Петре Отшельнике не сохранилась в жанре, который можно назвать историческим фольклором, как о главном действующем лице первого крестового похода?

Кто же в реальности был этот Петр Отшельник? Знавший его историк Гвиберт Ножанский (писавший между 1099–1108 гг.) описывает его как невысокого человека, колесившего верхом на осле по Амьенуа и Пикардии, где его проповеди крестового похода пользовались необычайным успехом -

В анналах христианства хватало великих проповедников, начиная со Святого Амвросия или Святого Иоанна Златоуста и заканчивая Святым Венсан-Феррье или Монсеньором Фултоном Шином, но лишь немногие из них, как и немногие из исторических персонажей, сразу вошли в легенду. Сам Карл Великий стал эпическим героем только спустя три столетия после своей смерти, а вот маленький человек, разъезжающий верхом на осле, менее чем за пятьдесят лет стал главным действующим лицом великой западной эпопеи. Что только о нем не писали! Мало того, что ему приписывали роль зачинщика похода, так его же превратили в человека благородного происхождения, видного ученого, воспитателя князей Готфрида и Балдуина Бульонских, наконец, образцового воина; местом его рождения делали Испанию, Румынию, Венгрию и даже Сирию. Только церковь не канонизировала этого удивительного человека. Для историка же Петр Отшельник — один из многих, может быть, более удачливый, чем другие, проповедников.

Вообразим, что он похож на изображение паломника на сводах крипты Тавана — его современника — в тунике с остроконечным капюшоном, подпоясанный тесьмой; Гвиберт Ножанский уточняет, что он носил тунику и капюшон из грубой шерстяной ткани, плащ, ниспадающий до пят; он всегда передвигался босиком, без обуви и чулок; был небольшого телосложения; греки называли его Кукупетром, то есть сокращенно — малышом Петром; в песнях о крестовом походе он наделен седой бородой, но эта деталь не более правдоподобна, чем борода великого императора. Напротив, его осел вошел как в историю, так и в легенду: Гвиберт рассказывал, что слушатели проповедника выдергивали из него шерсть на реликвии. Как бы ни обстояло дело, красноречие Петра имело над зачарованными толпами неоспоримую власть. Пожалуй, это единственное, что можно точно утверждать, просматривая горы литературы, совершенно затмившей саму личность этого маленького человека. Заново открыть Петра смог только ученый Хагенмайер Нам же, чтобы понять всю значимость этого человека, нужно вспомнить, что представляло собой проповедование в средние века.

В то время проповедь читалась не перед людьми, сидящими в замкнутом пространстве средневековых проповедников можно сравнить с ораторами, собирающимися по воскресеньям в Гайд-парке или же с воззваниями аббата Петра на площади Пантеона. В средние века проповедовали повсюду — не только в церквах, но и на уличных перекрестках, площадях, рынках. Ярмарочные поля были излюбленным местом выступления бродячих проповедников, равно как и поэтов, декламирующих собственные произведения, и вокруг них толпился народ точно так же, как в наши дни собираются вокруг газетчиков или бродячих музыкантов И эта толпа неравнодушна — она задает вопросы, шепчется, выкрикивает, аплодирует. Крестовый поход бедноты — это знаменательное событие. Он ярко показывает, что можно ожидать от одаренного проповедника, обладающего властью над толпой, готовой пуститься за ним в путь.

Массовое выступление простолюдинов, опередивших баронов, придало крестовому походу своеобразный характер. Прежде чем стать собственно рыцарским походом, он был народным движением. Знаменитый пассаж Гвиберта Ножанского, в котором показаны крестьяне с женами и детьми, подковывающие быков и нагружающие своим нехитрым скарбом повозки, не случайно сохранился в нашей памяти — ведь история не знает подобного прецедента.

Поход простолюдинов, пустившихся в путь, чтобы отвоевать свою возлюбленную отчизну — событие единственное в своем роде, хотя в истории полно всяких исходов, миграций, завоеваний. И то, что не было более движения, даже в период революций, в котором народ принимал бы столь живое участие, дает нам ключ к разгадке «тайны» Петра Отшельника. Не то чтобы он был, как утверждают некоторые ученые, «олицетворением» народа, но его поход, в отличие от последующих, произошел под влиянием чувства, охватившего всех от мала до велика. В эпоху, когда война была уделом баронов и их приближенных, странно видеть, как неотесанные простолюдины становятся воинами. Это поражало воображение средневекового человека и послужило причиной быстрого превращения истории народного похода в легенду.

Благодаря популярным проповедям Петр стал предводителем первой экспедиции. 11 февраля 1096 г. в Париже собралась ассамблея франкских баронов, где в присутствии короля Франции Филиппа его брат Гуго де Вермандуа был поставлен во главе франкских крестоносцев. Но уже в мае месяце маленький человек верхом на осле покидал Лотарингию в сопровождении огромной толпы.

Путь его лежал через Намюр, Льеж, Ахен. В Святую субботу (12 апреля 1096 г.) Петр разбил лагерь под Кельном вместе с другими проповедниками, по его примеру ставшими предводителями отрядов Вальтером, с весьма показательным прозвищем Неимущий, и его товарищами — Вальтером де Руасси, Вильгельмом, Симоном, Матвеем и другими, чьи имена до нас не дошли.

Какова была численность этих отрядов? По этому поводу много спорили. Вместо традиционной цифры 60 тысяч, которую дают хронисты, в наши дни называют 15–20 тысяч христиан. Правда, мы не знаем их точное число в какой-либо конкретный момент, так как количество участников похода постоянно менялось: даже если некоторые паломники отставали в пути, то все равно отряды напоминали растущий «снежный ком» — ведь по дороге все так же велось проповедование крестового похода. Свидетелем этому является каноник Кельнского кафедрального собора (где он занимал должность ризничего), по его словам, в течение трех месяцев ожидавший прибытия Петра, чтобы присоединиться к нему. Этот каноник, по имени Фрумольд, взяв крест, отдал все свое имущество Браувейлерскому монастырю, взамен аббат этого монастыря Альберт передал ему три марки золотом и десять марок серебром. Фрумольд дал обет в случае возвращения с востока стать монахом в Браувейлере, который он впоследствии и исполнил. Вальтер Неимущий выступил отдельно; ему было суждено пересечь Венгрию без инцидентов. Но, когда в Болгарии ему отказали в снабжении продовольствием, он со своими товарищами принялся грабить окрестности Белграда, за что и подвергся жестокому избиению. Части его отряда удалось бежать, и, пройдя Ниш, Софию и Адрианополь, они прибыли под стены Константинополя около 20 июня. Сам Петр Отшельник покинул Кельн после восемнадцатидневного отдыха, 19 или 20 августа. Со своими людьми он переправился через Рейн, затем через Неккар, двигаясь к Ульму. Германию, Болгарию, Венгрию миновали без происшествий. К концу апреля отряды Петра появились в Землине, где и начались первые осложнения, несмотря на добрый прием, оказанный королем Коломаном неспокойным воителям, пережившим тяготы путешествий и нехватку продовольствия. Авторитет Петра, по-видимому, был поистине велик, раз ему до этого времени удавалось удержать от бесчинств довольно разношерстную толпу, состоявшую не только из сильных мужчин, но и стариков, женщин, детей. Во всяком случае, именно недисциплинированность стала причиной столкновений паломников с венгерским населением, хотя Петр и приказал ускорить марш. Вероятно, 26 июня он направился к Белграду и переправился через Саву на суденышках и наспех сколоченных плотах; но, несмотря на то, что расстояние от Белграда до Ниша было преодолено за семь дней, 3–4 июня произошел инцидент, сопровождавшийся грабежами и убийствами, о которых повествует Альберт Ахенский. Одна из групп паломников после ссоры с болгарами, уходя, из мести подожгла мельницы, расположенные вдоль реки около Моравского моста; узнав об этом, правитель Ниша незамедлительно ринулся в погоню и атаковал арьергард паломников, захватив многочисленных пленников и, главное, сундук с их добром. Петр сумел собрать потрепанных в схватке участников похода и двинулся дальше. 8 июля он прибыл в Софию, до этого сделав остановку лишь в Бела-Паланке. Там он впервые встретил посланцев императора Константинополя Алексея Комнина, сразу поставивших условия, на которых крестоносцы могли получать провизию; также, чтобы предотвратить любую возможность беспорядков, посланцы императора запретили паломникам задерживаться в одном и том же городе более трех дней. Затем крестоносцы преодолели примерно 29–30 лье от Софии до Филиппополя, куда они пришли 14 июля; потом 30 лье до Адрианополя, где они находились 23 июля; там посланцы императора еще раз прибыли к Петру Отшельнику, чтобы уверить его в добром расположении Алексея.

1 августа 1096 года Петр уже находился под стенами Константинополя. Получается, что весь поход от берегов Рейна к Босфору занял чуть более трех месяцев.

Так писала, несколько преувеличивая, что свойственно южанам, Анна Комнина, родная дочь императора. Повествуя об этих событиях, она проявила себя как настоящий историк, несмотря на некоторую склонность, как мы видели, к литературным эффектам.

По правде сказать, крестоносцы должны были произвести сильное впечатление на византийских сановников, императорское окружение и жителей Константинополя, которые сразу приняли меры предосторожности:

Императорский флот 5 августа переправил крестоносцев на восточный берег, который они тут же принялись грабить и опустошать, в качестве резиденции им отвели крепость Цивитот на берегу Никомедийского залива, расположенную недалеко от города, который Анна Комнина называет Еленополем (современный Херсек), там Петр Отшельник расположился лагерем.

Хронист Альберт Ахенский, писавший в первой половине XII века и, в общем, неплохо информированный, несмотря на то, что он не был очевидцем событий, утверждает, что император позаботился о снабжении продовольствием крестоносцев и по его приказу купцы «подводили корабли, полные пищи, зерна, вина, масла, ячменя и сыра и продавали все эти продукты паломникам по справедливой и доброй цене» Те же предавались безудержному грабежу, так как отныне находились на вражеской территории Более того, в лагере, где постоянно сталкивались ломбардцы, немцы и французы из всех регионов, национальные различия быстро привели к возникновению распрей. В конце сентября отряд германцев захватил крепость Ксеригорд, в четырех днях пути от Никеи, где расположились, забыв о всякой осторожности Турки, проведав об этом, во всеоружии явились, чтобы захватить это местечко, и после четырех дней ужасных страданий — несчастные были полностью отрезаны от воды — крестоносцам пришлось капитулировать Это стало прелюдией катастрофы, в которую попал поход бедноты несколько недель спустя.

Сам Петр Отшельник в этот момент вернулся в Константинополь, чтобы добиться продовольствия и, возможно, просить у императора прислать военачальников, без которых его разрозненные отряды были обречены на бездействие. В его отсутствие большой отряд крестоносцев покинул Цивитот, оставив там женщин и детей, и направился к долине Дракона, 21 октября несчастные угодили прямо в засаду, устроенную турками, которые учинили страшную резню После этого победителям не составило труда застать врасплох лагерь у Цивитота и без разбора перебить всех, кто там находился мужчин, женщин, детей.

Единственный уцелевший после бойни смог добраться до Константинополя и предупредить Петра Отшельника, который бросился к императору, чтобы сообщить о несчастье, постигшем его товарищей Алексей выслал помощь, но, узнав о приближении императорского флота, турки в ночь с 23 на 24 октября покинули Цивитот и вернулись в Никею Вальтер Неимущий и большинство других предводителей погибли.

На следующий год Фульхерий Шартрский, проходя с регулярными армиями по дороге из Никомедии в Никею, видел на протяжении всего Никомедийского залива груды костей, иссушенных солнцем, — напоминающих о произошедшей трагедии. По словам Анны Комнины, в 1101 г. из этих костей собрали «не холм, не бугор, не горку, а огромную гору, необыкновенную по высоте и толщине, вот какой курган костей они набросали Позднее люди того же племени, что и убитые варвары, воздвигли стену в виде города и вперемешку с камнями, как щебень, заложили в нее кости убитых, и город стал для них гробницей Он стоит до сих пор, окруженный стеной из камней, смешанных с костями»⁷. Вот и все, что в буквальном смысле осталось от крестового похода бедноты.

Однако его участники очень быстро попали в фольклор и легенду. В начале XII в. они стали героями нескольких эпических поэм. «Песни о пленниках», «Песни об Антиохии», «Взятия Иерусалима». Иногда они предстают перед нами в виде пленников, перетаскивающих камни и повозки на строительстве дворца для «Корборана» (это имя, по-видимому, является видоизмененным именем султана Кербоги), или же участвуют в сказочных битвах с пустынными львами и змеями, турками. Их также уподобляли бродячим бандитам, о которых рассказывается только у Гвиберта Ножанского (причем с осторожностью: ut dicitur — как говорят) — тафурами, своего рода нищими проходимцами, которые якобы выбрали своим королем одного нормандского рыцаря по имени Тафур и прослыли пожирателями человечины. Таким образом, вся эпическая литература самопроизвольно сформировалась вокруг Петра Отшельника и его несчастных товарищей в виде легендарной обработки почти современных событий, что давало жонглерам возможность лишний раз поразить своих слушателей, отметив, что речь пойдет об «настоящих историях». Именно с подобного утверждения начинается «Песнь о Рыцаре с лебедем»: