Смертник Восточного фронта. 1945. Агония III Рейха: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все жилые помещения были битком набиты женщинами и детьми, эвакуированными из центральных и западных областей Германии, повергавшихся бомбардировкам. Нервы у всех были на пределе. Днем царил полный хаос.

Больше всего нас раздражали старинные местные семьи, чьи мужчины были на войне или погибли в ходе боевых действий. И женщины, и их дети-подростки и палец о палец не ударили, что нас приводило в бешенство. Государство выделяло столько средств на их поддержку, эта публика могла жить по-королевски. Но почему, например, хотя бы просто не убратьза собой в доме? Мы видели, как эти прежде трудолюбивые и простые женщины, державшиеся за счет L. Schein[10] (сельскохозяйственные продукты — яйца, масло, бекон, курятина и т. д.), вдруг начинали приобретать для себя новую одежду и велосипеды. А совсем скоро их можно было встретить только по пути в парикмахерскую или в кино.

Была установлена норма работы — тридцать часов в неделю, но, к сожалению, за ее соблюдением никто не следил, и никто не работал. Обычно находились одни и те же испытанные отговорки — нужно было постирать, испечь хлеб, забрать ребенка, чувствовала себя плохо, дождь пошел и так далее. В отдельных случаях приходилось обращаться к окружному начальству и просить их принять решительные меры, но и после этого весь следующий месяц женщины клятвенно заверяли нас исправиться, а сами продолжали сидеть сложа руки.

Их фронтовики-мужья исхитрялись отправлять посылки своим семьям с разных фронтов, их доставляли из Швеции, Норвегии, Финляндии, Дании, Румынии, Франции, Голландии, Италии и других стран. Там были вещи, которые эти люди ни за что бы не приобрели в Германии. По ним без труда можно было точно определить, где воюют их родственники.

А в целом все обстояло не так уж и плохо. Бомбардировки случались редко (у русских было мало пилотов), кроме незначительных налетов на Кенигсберг или Эльбинг2 или на важные участки железной дороги. Обязательное затемнение считалось бесцельной и обременительной мерой.

Единственной проблемой было отсутствие товаров. На деньги можно было покупать кое-что, однако товары и продукты питания были строго рационированы. Алкоголь и табак были чуть ли не редкостью. Но здесь, да и в других случаях, нас выручали сельскохозяйственные продуктовые и товарные карточки.

В то время к фермеру правильным было обращаться так: «владелец наследственного крестьянского двора — милостью Гитлера». Подходящее обращение, потому как по законам Гитлера владелец наследственного крестьянского двора получил неслыханные до Третьего рейха преимущества. Каждый, кто владел участком земли от 7,5 до 125 гектаров, переходил в разряд владельца наследственного крестьянского двора, но стать таковыми могли в порядке исключения и более крупные землевладельцы (например, как я). Хозяевами таких ферм были либо стопроцентные нацисты, либо те, кому удалось каким-то иным путем доказать лояльность партии — в области искусств, науки и так далее (этот экзамен я с треском провалил).

В любом случае, согласно существовавшим законам и по причине привилегий, полагавшихся каждому подходившему под данную категорию фермеру, успех был гарантирован. Неудивительно, что после нескольких лет такой сытой жизни хозяева ферм теряли охоту работать. Они получали большие денежные суммы от государства, им простили все долги, и последнее, но не менее важное — на их земле горбатились обходившиеся дешево иностранные рабочие. Все это позволяло фермеру принадлежать к так называемым сливкам общества. Увы, он быстро, слишком быстро привыкал к роскошной и беззаботной жизни.

Старая рабочая телега и телега для воскресных выездов уступили место автомобилю, который теперь ржавел в углу сарая, так как топлива все равно не хватало. И фермеру оставалось только вспоминать добрые и беспечные времена, ныне ставшие прошлым. Веселые поездки, автомобиль и полный бумажник исчезли раз и навсегда.

Жизнь была отличной, если ты был владельцем наследственного крестьянского двора; такие вооружались «личным партийным номером», становились владельцами автомобиля и совсем немного времени проводили в работе на поле и по хозяйству. Соответственно, они чаще появлялись в городских инстанциях и в кабинетах партийных бонз. Некое чувство «сытости» всегда окружало их, и самые важные вопросы после многолетней практики решались легко и просто — выбрось правую руку вперед в нужный момент да и прокричи погромче «Хайль Гитлер».[11]

Фермеры, получившие такой статус, стали верными последователями фюрера, как и весь рабочий класс, им не на что было жаловаться. В глубине сердца они молились, чтобы ничего не менялось. Когда Адольф обращался к народу со своими бесконечными воззваниями так: «Я обращаюсь к самым преданным мне рабочим и фермерам…», он был абсолютно прав. И рабочие, и фермеры искренне поддерживали и фюрера, и его режим.

Вряд ли стоит что-нибудь добавлять к законам, касавшимся владельцев наследственного крестьянского двора. Не раз большие начальники из НСДАП[12] и «Имперского земельного сословия» (Reichsnaehr-stand) советовали мне придержать язык. Я знал, что, если буду продолжать в том же духе, составители черного списка, в котором я еще долгое время буду значиться «несогласным», постараются от меня «избавиться».[13]

Это происходило так: сначала упразднялось право управления. Потом конфисковывали ферму или дело, а затем заключали под стражу до суда. Следующий этап — KZ (концентрационный лагерь),[14] и там, если повезет, все заканчивалось быстро. В газете появлялась маленькая заметка, из которой остальные узнавали, что Мистер X оказал сопротивление или пытался бежать и по этой причине был застрелен.

И ты был вынужден смириться, чтобы избежать преследования. Любое вмешательство или судебное разбирательство редко имело место. Но если такое случалось, в 9 случаях из 10 его результаты приводили в полное уныние и без того подавленного подателя петиции.

Также случалось, что некая безобидная городская мастерская или, к примеру, фабрика, производящая сосиски, консервы, обувь или инструменты, попадала в поле зрения высокопоставленного и достойного члена партии. И как же он получал ее? Очень просто.

Хозяин мастерской или управляющий внезапно оказывался под следствием, без какой-либо очевидной причины. Следователи допрашивали персонал или прислугу и при желании всегда могли найти какое-либо «нарушение». Вряд ли эти расследования были законными, тем более что проводились «Рабочим фронтом» или «Рабочими попечителями», которые, преследуя свои цели, лишали владельца возможности управлять своим предприятием. В результате для управления требовался подходящий человек. Начинались поиски (на самом деле это уже было давно решено), и вскоре кто-нибудь просто получал должность[15] управляющего.

В подобных ситуациях адвокату было очень сложно представлять интересы лишенного прав владельца в суде, как правило, он получал упреждающий «сигнал» в самом начале судебного разбирательства, грубо говоря, ему советовали отказаться от дела. Обычно события развивались по следующему сценарию: адвокату сообщали, что дело носит политический интерес и что решение легко может быть принято за стенами суда. Получив эту информацию, некоторые адвокаты «все понимали», другие же (правда, их было мало) проявляли твердость характера особенно если имели хорошие отношения с неподкупными представителями власти. С такими связями хороший адвокат мог бороться даже с гауляйтером,[16] при условии, что он был абсолютно уверен в своей правоте и в том что такие меры были оправданны.

Департамент Геринга[17] был очень известен, и ему удалось сохранить незапятнанную репутацию до самого конца. Я упомяну здесь единственный случай, типичный для такой практики. Я узнал об этом деле и внимательно следил за ним, так как мы были хорошо знакомы с тем берлинским адвокатом[18]

По вышеописанным причинам хозяин обувной фабрики на востоке Германии был заключен под стражу. Его жене удалось связаться с адвокатом из Берлина, который, будучи командующим штурмовыми отрядами в 1914–1918 гг., полностью проигнорировал «сигнал». После того, как он убедился в несостоятельности выдвинутых обвинений, адвокат решил, не опасаясь за свою судьбу и практику, представлять интересы хозяина фабрики в суде.

Он направился в восточную часть Германии, где содержался обвиняемый, и даже там проигнорировал настойчивый «сигнал». Ему пришлось буквально прорываться в камеру, но каким-то образом он добился, чтобы его оставили наедине с заключенным.

Вернулся в Берлин и снова отправился в управление гау. И еще не раз наносил туда визиты. Между всесильным управлением гау и адвокатом разгорелось настоящее сражение. Департамент Геринга издал указ, которому даже управление гау не могло не подчиниться, в результате хозяин фабрики был освобожден, адвокат спас не только его права на собственность, но и жизнь.

Вся вина владельца заключалась в том, что его многомиллионный семейный бизнес каким-то образом помешал одному из членов партии или планам партии. Также вероятно, что он просто попал в поле зрения какой-нибудь прожорливой партийной шишки. Как я писал, отыскать причину для устранения пожилого хозяина было делом несложным, подобные оправдания всегда подтверждали это. В данном случае владелец фабрики в помощь супруге нанял двух учениц для уборки дома. Но поскольку в доме жили всего двое хозяев, владелец официально не нуждался в наемной рабочей силе. Более того, его обвинили в изнасиловании женщин-работниц (владелец по характеру был человеком добрым и часто подвозил женщин и девушек на работу до фабрики). В результате его объявили недееспособным. Но этому человеку повезло. В итоге он мог пожаловаться только на исчезновение двух ценных станков — за время его ареста их разобрали и увезли куда-то.

В отличие от обрабатывающей промышленности в сельском хозяйстве такие случаи происходили редко. Один известный удачливый фермер (но диссидент) потерял свое положение из-за того, что был слишком либерален в отношении русских пленных. Он позволял им проводить церковные службы, этот бедолага даже додумался пригласить какую-то пожилую русскую дворянку, знавшую отправление православных обрядов. Более того, его резкая, откровенная критика и демонстративно вызывающее поведение слишком часто приводили в ярость осуществлявших контроль чиновников окружных и гаууправлений.[19]

Короче говоря, его надо было убрать, и вот однажды «зеленая Минна» (полицейский фургон) появилась под его окном. К счастью, разыскиваемый первым увидел машину, смог по тайной лестнице спуститься в парк и сбежать. Почти год гестапо,[20] имея ордер на его арест, не могло найти его (случай в те времена почти неслыханный). И чем же беглец занимался все это время? Он имел адвокатскую практику, а до 1933 года был заместителем министра, возвышаясь над всем этим сбродом3.

Некий герр фон Р. жил у самой пасти льва, в Потсдаме. Он отыскал адвоката (о котором я упоминал выше), с которым и обсудил, как быть с беглецом, приходившимся ему кузеном, фон Б. Они с этим кузеном постоянно поддерживали связь, и фон Р. хотел представить его адвокату (и обладал всеми полномочиями для этого). Но по понятным причинам его кузен не мог всплыть на поверхность, если бы его обнаружили, возник бы «риск», например, автокатастрофы.

В это время дело продвигалось крайне медленно, просто разыскиваемого еще помнили как возмутителя спокойствия со времен его удавшегося побега (это было сразу же после прихода Гитлера х власти). Но мало-помалу дело двигалось, и снова все закончилось в департаменте Геринга. Герр фон Р. помог адвокату уладить все его дела и стал частым гостем в его доме. Выданный ордер вскоре был отменен, и были приняты все необходимые меры, чтобы герр фон Б. продолжал оставаться в безопасности. Но где же он был? Он регулярно, почти каждый день, приезжал в Берлин в гости к адвокату, который потерял свое место после того, как герр фон Р. оказался разыскиваемым ранее герром фон Б.

Так как дела на моей ферме шли хорошо и объем поставок не снижался, а может, и по другим причинам, на меня были возложены почетные, но крайне нежелательные обязанности в моей рабочей группе Nahrstand.[21] Как незаменимый (незаменимый[22] и не подлежащий призыву в вермахт) я, естественно, был завален обязанностями. Итак, имея определенные полномочия, большую часть времени я проводил в разъездах, отслеживая, где работа ведется не так, как следовало, а где не идет вообще (что требовало незамедлительного вмешательства).

В этих поездках, которые негативно отражались на моей собственной ферме, ведь меня никогда не было на месте, я сделал очень много интересных наблюдений, что опять же было мне только в убыток. Проще говоря, власти были не в силах обратить меня. Моя довольно спокойная, ровная симпатия к системе, все более безумевшей, сошла на нет. От всего происходящего тошнило, но изменить что-то было не в наших силах. Коррупционеры и карьеристы были повсюду. Достигали успеха и занимали ключевые посты в экономике те, кто не обладал ни знаниями, ни способностями, ни, тем более, хоть какой-то порядочностью, зато обладал высоким партийным статусом. Любой заурядный тип, которого в обычной жизни и от стенки-то не отличишь, вдруг облачался в щеголеватую форму. А точно различать бесчисленные виды форменной одежды, знаки отличия и ордена было целой наукой.

Время от времени в своих поездках я посещал восточную часть оккупированной нами территории.[23] Площадь региона была огромной, а население беспрекословно подчинялось властям, поэтому управленческий аппарат не был таким раздутым, как в нашей местности. Все же дела здесь шли не лучше. Наши маленькие могильщики Третьего рейха не упускали ни единой возможности подмочить добрую репутацию немцев, вызвать к себе ненависть, лишь бы только набить себе карманы.

Вот пример: после того, как несколько сотен лошадей и их владельцев были собраны полицейскими в одном месте, я должен был произвести обмер всех животных, классифицировать и оценить их. Затем я распределял отобранных животных и, пронумеровав, отправлял на западную границу, где их согласно моему списку уже распределяли между фермами, прилагая к каждой лошади особый сертификат с указанием стоимости. Эти фермы сильно пострадали от гнета вермахта или же из-за чего-нибудь еще, и теперь животным предстояла каждодневная работа в поле. Все было в порядке. Немецкие фермеры все оплатили согласно установленной мной стоимости. Деньги были отправлены в департамент, который, в свою очередь, уже выделил необходимые суммы (поскольку этот же департамент управлял регионом, им нужно было заплатить за предоставленных лошадей).

[10] Landwirtschaftlicher — «сельскохозяйственный», чек или талон, используемый для распределения продуктов во время войны.

[11] Все официальные деловые переговоры начинались и заканчивались официальным нацистским приветствием.

[12] Национал-социалистическая рабочая партия Германии.

[13] Gashahn abdreht, дословно — «перекроют кислород».

[14] Немецкое слово — Konzentrationslager, аббревиатура — KZ или

[15] Иногда его награждали землей, как во времена федалов.

[16] Gau — самый большой административный регион нацистской партии, а Gauleiter был главным в этом регионе. Его власть была безгранична, каждого поддерживал сам Гитлер.

[17] Департамент Геринга: термины, которые использует Борн, — Ministerium и Dienststelle (свободный перевод — департамент). В данном контексте Борн скорее всего не имеет в виду Германа Геринга, главу Reichsluftfahrtministerium (министерства авиации). Если он имеет в виду того самого Геринга, то это один из лидеров нацистской партии, всемогущий начальник немецкой экономики и промышленности, в частности, начальник Reichswerke Hermann Goring. Это ведомство играло важную роль в 4-годичном плане перевооружения нацистов. Перевооружение началось с 1936 года, но процесс продолжался до самого падения нацистов.

[18] Похоже, это был один из братьев Борна. Почему он не упоминает об этом, неясно, возможно, политическая обстановка была неопределенной на момент написания воспоминаний.

[19] Kreis — другой регион, схожий с Gau, но намного меньше, его лидер обладал меньшей властью. Он больше напоминает округ.

[20] Печально известная немецкая государственная секретная полиция.

[21] Сельскохозяйственные группы.

[22] Unabkцmmlich, сокращенно — U.K.

[23] Возможно, польскую территорию, которую Германия оккупировала после того, как разделила с Советским Союзом в самом начале войны.