Дипломатия Симона Боливара: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Торговый представитель Швейцарской конфедерации в Париже Карл фон Чанн установил неофициальный контакт с Cea для обсуждения возможностей сбыта швейцарских промышленных изделий на рынке Великой Колумбии. Он встречался также с представителями США в связи с их решением признать ряд испано-американских республик. В своих докладах федеральному правительству 12 апреля и 13 мая 1822 г. Чанн анализировал преимущества, которые швейцарские коммерсанты могут получить благодаря установлению отношений с Колумбией и другими странами региона. После того как федеральное правительство получило текст манифеста и поясняющие документы, направленные Cea на имя министра иностранных дел Швейцарии, в июле 1822 года в союзном сейме «при закрытых дверях» состоялись дебаты относительно наиболее подходящих форм установления отношений с новыми государствами в Америке. Парламентарии одобрили предложение главы исполнительной власти ограничиться ввиду «деликатности проблемы» установлением неофициальных контактов, в случае необходимости, на нейтральной почве, то есть между швейцарскими представителями и посольствами испано-американских стран в Вашингтоне.[398]

Король Голландии Вильгельм I в 1822 году поручил своим министрам заняться вопросами обеспечения торговых интересов страны в испанской Америке, и в мае 1824 года первая голландская миссия отбыла из Кюрасао в Колумбию для ознакомления с экономическим и политическим положением этой страны и проведения переговоров об установлении консульских отношений. Вслед за этим последовало назначение голландских консулов в Ла-Гуайру, Маракаибо и позднее, в марте 1826 года, в Боготу. Шведское королевство в конце 1822 года направило своего самого опытного консульского работника — Северина Лориха со специальной миссией в Венесуэлу и Колумбию для ознакомления на месте с обстановкой.[399] Малые европейские государства действовали с оглядкой на великие державы.

Известия о всех этих событиях доходили до Боготы с большим опозданием. К тому же поступавшая информация носила отрывочный и зачастую противоречивый характер. Видимо, руководителям внешней политики Великой Колумбии нелегко было составить отчетливое представление о смелом и во многом выходящем за рамки привычной дипломатии демарше, предпринятом Cea в Париже. Наибольшую обеспокоенность Боготы вызвала та часть его заявления, где говорилось о возможном закрытии колумбийских портов для торговцев стран, которые лишают Колумбию признания де-факто или де-юре. По формальной логике такое заявление противоречило установке центра на всемерное развитие контактов и торгового обмена с зарубежными странами для преодоления внешнеполитической изоляции страны.

Обоснованны ли были эти страхи колумбийского правительства? Во-первых, манифест Cea не предполагал немедленного принятия подобного рода санкций в отношении иностранных государств, а во-вторых, колумбийский посланник, как показали непосредственные и более поздние отклики на его акцию, правильно уловил возможность воздействовать на политику европейских государств через торгово-экономические интересы. Впоследствии Боливар также неоднократно прибегал к такой стратегии, в частности при нормализации отношений Колумбии с Пруссией.

Не получили одобрения Боготы также результаты переговоров Cea с английскими кредиторами о консолидации долговых обязательств Колумбии перед английскими банкирами и о предоставлении новых займов. Колумбийское правительство остро нуждалось в валюте, и Боливар в свое время даже уполномочил Cea в случае необходимости предложить английским банкирам в качестве гарантии богатейшие серебряные рудники «Плата де Санта-Ана». В то время английский денежный рынок был единственно доступным для патриотов. Однако Cea не сумел успешно выполнить поручение, и условия заключенного в марте 1822 года соглашения о крупном займе с финансовой группой Грэхема, Херринга и Паулеса были неблагоприятными для Колумбии. Подписывая обязательства на 2 млн. ф. ст., колумбийцы получали на руки лишь 640 тыс.[400] Остальные две трети шли на покрытие ранее взятых кредитов, комиссионные и другие платежи. Конгресс Великой Колумбии после острых дебатов в июле 1822 года санкционировал эту сделку условно, утвердив финансовую ответственность государства только за незначительную часть займа, реально полученную к моменту принятия конгрессом постановления.

Вице-президент Сантандер и министр иностранных дел Гуаль сочли, что колумбийский посланник превысил данные ему полномочия. Они приняли решение дезавуировать Cea и отозвать его на родину. Соответствующие распоряжения были направлены по дипломатическим каналам и опубликованы в правительственном официозе «Гасета де Коломбиа». Позднее Боливар одобрил их решение.[401] Одновременно Сантандер и Гуаль в июле 1822 года провели через конгресс назначение Хосе Рафаэля Ревенги новым чрезвычайным и полномочным посланником Колумбии в Лондоне. В инструкциях ему поручалось урегулировать вопросы финансовых отношений и добиваться дипломатического признания со стороны Англии.

Лично для Cea решения Боготы уже не имели большого значения, хотя в ответе министерству иностранных дел он выразил уверенность в том, что придет время, когда Колумбия оценит сделанное им. Болезнь прогрессировала, и дни его были сочтены. В ноябре 1822 года Cea, находясь в английском курортном местечке Бас, скончался.

ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ПРИЗНАНИЕ ЛОНДОНА

В августе 1822 года английский министр иностранных дел лорд Кэстльри покончил с собой. Два десятилетия этот крупный государственный деятель из правящей партии тори находился на авансцене политической жизни, и его необычная кончина как бы подвела черту под целой эпохой внешней политики Англии, отмеченной смертельной схваткой с главным конкурентом — наполеоновской Францией и быстрым продвижением британской империи к вершинам могущества. Одержав в коалиции с другими державами победу над Францией, англичане вытеснили французские товары с заокеанских рынков и расширили свои колониальные владения. Они овладели стратегическими опорными пунктами в Европе и за ее пределами, И британский флаг окончательно утвердил свое господство на мировых морских коммуникациях. Могущество военно-морского флота позволяло Великобритании претендовать на роль арбитра во многих международных делах. Купаясь в лучах славы, правительство лорда Ливерпуля, правившее Британией с 1812 года, проводило реакционную внутреннюю и внешнюю политику.

Кэстльри являлся одним из столпов торжества легитимистской реакции в Европе. В первую очередь благодаря его усилиям Бурбоны возвратились на престол поверженной Франции. Кэстльри выдвинул идею регулярного проведения европейских конгрессов для рассмотрения международных проблем, надеясь на них диктовать свою волю. Под его руководством английская дипломатия стала фактической участницей «Священного союза».

Все годы пребывания Кэстльри во главе Форин оффис позиция Англии в испано-американском вопросе была благоприятной для Фердинанда VII. Лондон безоговорочно признавал «законные права» испанского монарха в отношении колоний в Америке, ловко совмещая финансовую и другую поддержку Фердинанда VII с официально провозглашенной политикой нейтралитета в конфликте между Испанией и ее восставшими подданными. Посреднические «добрые услуги», которые неоднократно предлагал Мадриду английский кабинет, преследовали цель примирить воюющие стороны таким образом, чтобы сохранить суверенитет испанской короны над колониями на условиях предоставления им ограниченного самоуправления, а для себя обеспечить право свободной торговли с ними.

Существовали, однако, объективные пределы для английской поддержки Фердинанда VII, диктовавшиеся экономическими интересами господствующих классов «мастерской мира», в первую очередь ее буржуазии. Эти пределы не рисковали преступать даже самые твердолобые консерваторы в правительстве Ливерпуля. Еще в годы «континентальной блокады», объявленной Наполеоном, Англия в развитии торговли с испанскими и португальскими колониями в Америке нашла лазейку, облегчавшую положение ее экономики. В дальнейшем овладение обширным рынком Мексики и Южной Америки под лозунгом свободы торговли стало одной из важных целей английской политики. Кэстльри пресекал все поползновения Мадрида втянуть Англию в осуществление вооруженной экспедиции за океан. В секретной депеше английскому послу в Мадриде глава Форин оффис в 1816 году категорически заявил о том, что он не только считает невозможным отвечать на подобного рода испанские прожекты, но даже не желает слышать о них.[402] Английские представители на конгрессах «Священного союза», следуя инструкциям Кэстльри, не скрывали отрицательного отношения Лондона к планам коллективного вооруженного вмешательства в дела испанской Америки.

Это был тот случай, когда экономика брала верх над политическими симпатиями кабинета тори и Кэстльри, вместе взятых. Здесь уместно привести авторитетное мнение о политике Англии такого незаинтересованного наблюдателя, как русский посол в Лондоне X. А. Ливен. В мае 1820 года он сообщал в Петербург: «Английский кабинет проявляет очень лояльные чувства к интересам Испании в Америке… Торговые интересы — единственные, о которых можно предположить, что они делают Англию желающей отделения американских провинций от метрополии».[403] При этом никаких симпатий к испано-американским, так же как к европейским, борцам против деспотизма правительство лорда Ливерпуля не питало. С молчаливого согласия правительства тори легитимистская реакция задушила первую и вторую буржуазные революции в Испании.

С коварными повадками «британского льва» испано-американские патриоты столкнулись с первых дней борьбы за независимость. Тем не менее Боливар считал возможным и необходимым использовать экономическую заинтересованность Англии в Южной Америке, традиционную терпимость англичан к инакомыслию и благоприятное отношение парламентской оппозиции к патриотам для дипломатического «завоевания» Лондона на свою сторону. Английский вектор был главным в европейской политике сначала Венесуэлы, а затем и Великой Колумбии. В Лондоне постоянно находились дипломатические эмиссары Боливара. Англичане и ирландцы составили основной костяк иностранного легиона. Лондонское Сити являлось единственным местом на земном шаре, где финансисты ссужали представителей патриотов добротными фунтами стерлингов под их письменные гарантии и высокие проценты, соответствовавшие огромному риску подобных операций. Наконец, для дипломатии Боливара Англия служила «окном» в Европу. Многие годы маршрут дипломатических посланцев патриотов пролегал из Ла-Гуайры и Картахены в английские колонии в Карибах, затем — на кораблях его величества в Лондон и только уже из столицы Англии — в европейские страны. Другой безопасной дороги просто не существовало в условиях войны с Испанией.

Английский плацдарм, завоеванный де-факто, приносил немалую пользу патриотам, но Кэстльри и другие деятели кабинета тори многие годы не шли ни на какие официальные контакты с дипломатическими эмиссарами Боливара, ревностно оберегая репутацию английского нейтралитета. Только когда революция в Испании в 1820 году развеяла в прах экспедиционную армию, собранную с огромным трудом Фердинандом VII в Кадисе, и всем стала очевидной полная неспособность бывшей метрополии реставрировать свою власть в колониях, в английском министерстве иностранных дел начали задумываться о пересмотре позиции. Незадолго до самоубийства Кэстльри составил меморандум с анализом «испанских дел». Сформулированный английским министром иностранных дел новый подход к создавшемуся положению гласил: признание молодых независимых государств, возникших в Америке, «скорее вопрос времени, нежели принципа».[404] Однако груз старых легитимистских концепций продолжал довлеть над Кэстльри. Он мечтал о создании в испанской Америке признанных Англией независимых конституционных монархий во главе с испанскими принцами.

Лидер так называемых «либеральных» тори лорд Дж. Каннинг, став главой министерства иностранных дел в конце 1822 года, осуществил поворот в английской внешней политике. Его сторонники заняли в это время ключевые посты в кабинете тори. Проводимые ими реформы отвечали задачам капиталистической модернизации Англии, удовлетворению запросов буржуазии и некоторых требований трудящихся, более решительному утверждению руководящей роли Великобритании в международных делах.

Возглавляя парламентскую оппозицию, Каннинг критиковал «консервативных» тори за безынициативность и вялость их внешней политики. На этой почве между ним и Кэстльри даже произошла дуэль. Большой мастер красноречия, Каннинг адресовал свои речи по вопросам внешней политики не только членам парламента, но и широкой общественности, апеллировал к демократическим чувствам масс. Скоро он стал одним из самых популярных политических деятелей Англии.

Внешнеполитическое кредо Каннинга основывалось на отказе от обветшалых догм и энергичной защите британских имперских интересов в Европе и в других частях света. По сравнению со своими предшественниками новый руководитель Форин оффис обновил концептуальные подходы английской политики, расширил арсенал используемых средств, коренным образом реорганизовал дипломатическую службу. При этом он действовал смело, порывая с аристократическими традициями прошлого. Когда требовалось для величия Британии, он готов был поддерживать освободительные движения, объективно ослаблявшие английских соперников. Такая стратегия объясняла выступление Каннинга на стороне греческих борцов за независимость, поднявших восстание против деспотической власти турецкого султана. Именно после этого певец свободы Байрон назвал Каннинга «гением почти всемирного масштаба».

Взяв бразды правления внешней политикой в свои руки, Каннинг решительно отмежевался от «Священного союза». Ему принадлежала крылатая фраза: «Испанская Америка свободна, и, если мы правильно поведем дело, она будет нашей».[405] Английский представитель на конгрессе «Священного союза» в Вероне герцог Веллингтон получил инструкции заявить о несогласии Англии с любым планом коллективной интервенции европейских держав или одной из них в союзе с Испанией в Новом Свете. 24 ноября 1822 г. Веллингтон вручил участникам Веронского конгресса конфиденциальный меморандум об английской политике в южноамериканском вопросе. В этом документе недвусмысленно декларировалось право Лондона признать де-факто «одно или несколько образовавшихся там (в Америке. — Авт.) правительств».[406] С этого момента Англия отклоняла все поползновения европейских монархов созвать с ее участием специальный конгресс для обсуждения «коллективных акций» в южноамериканском вопросе. После таких заявлений державам «Священного союза» не оставалось ничего другого, как уповать на организацию посредничества для спасения «законных прав» испанского монарха в заокеанских владениях.

Каннинг всерьез претендовал на лавры спасителя испанской Америки от козней «Священного союза». Английские газеты опубликовали неизвестно кем изготовленную фальшивку, так называемый «секретный договор Вероны», якобы заключенный Австрией, Пруссией, Россией и Францией, в котором четыре монарха торжественно клялись силой уничтожать любые конституционные правительства в Старом и Новом Свете…[407] Многие десятилетия этот сфабрикованный документ принимался за подлинный, а Каннинг — за благородного рыцаря, обуздавшего «четырехглавого дракона». Для укрепления этого мифа английский министр иностранных дел предал гласности предупреждение, сделанное им французскому послу Ж. Полиньяку, против возможного вмешательства Парижа в дела испанской Америки. Позднее он опубликовал и упоминавшийся выше меморандум Полиньяка — Каннинга, посвященный этой проблеме. Австрийский канцлер Меттерних даже провозгласил Каннинга «английским носителем идей революции», хотя его идеалом в действительности было могущество Великобритании, а не торжество дела свободы.

Предложение о признании испано-американских государств министр иностранных дел внес на рассмотрение сент-джеймсского кабинета в ноябре 1822 года. Он обосновывал необходимость такого шага рядом прагматических соображений: английская промышленная и торговая буржуазия требовала обеспечить ей режим наибольшего благоприятствования на обширном заокеанском рынке, обуздать пиратов в Карибском бассейне и пресечь работорговлю. Англии предстояло «догонять» США, поскольку ее главный конкурент временно вырвался вперед в борьбе за экономическое и политическое влияние в испанской Америке. Глава Форин оффис искал также новых дипломатических комбинаций для упрочения шаткого «европейского равновесия». В одном из публичных выступлений Каннинг огласил свою знаменитую формулу: «Я вызвал к жизни Новый Свет, чтобы изменить к выгоде Англии соотношение сил в Старом Свете».[408] В данном случае речь шла о том, чтобы приостановить возвышение России на европейской сцене и не допустить возрождения былого могущества Франции. В январе 1824 года Каннинг представил английскому парламенту обзор международной обстановки, отразивший его представления. Испанские колонии в Америке, говорилось в обзоре, окончательно и бесповоротно обрели независимость от метрополии, и Англии следует установить с ними нормальные дипломатические отношения независимо от того, понравится или нет английская акция Мадриду и другим европейским столицам.[409]

Несмотря на столь неотразимые аргументы, Георг IV и «твердолобые» консерваторы в правительстве заблокировали радикальное решение вопроса, потребовав неопровержимых и авторитетных доказательств дееспособности новых правительств в Америке. По решению Каннинга в октябре 1823 года во все столицы новых независимых государств были направлены конфиденциальные английские эмиссары для ознакомления на месте с положением дел. В Великую Колумбию 1 марта 1924 г. прибыли полковники Дж. П. Гамильтон и П. Кэмпбелл. Чуть позднее к ним присоединился Дж. Гендерсон, назначенный английским генеральным консулом в Боготе. Их доклады министру иностранных дел, поступившие в Лондон через полгода, могли, казалось, развеять сомнения самых упорных скептиков из консервативного лагеря.[410]

Категоричность рекомендаций английских эмиссаров относительно необходимости скорейшего признания Англией Великой Колумбии не в последнюю очередь объяснялась твердой позицией колумбийского правительства. Гамильтон во время приема у колумбийского министра иностранных дел сообщил Гуалю о назначении Лондоном своих консулов в Боготу и другие города и запросил для них экзекватуру (разрешение, выдаваемое консулу правительством страны пребывания, на право осуществлять консульские функции в своем округе). Следуя тактической линии, объявленной Cea в его манифесте, Гуаль ответил отказом, объяснив Гамильтону, что для нормальных консульских отношений необходимо решить вопрос о признании. Велико было возмущение Сантандера и Гуаля, когда они ознакомились с консульским патентом Гендерсона, объявившегося в Боготе в апреле 1824 года. В нем черным по белому было написано, что Гендерсон уполномочивается Лондоном защищать английские интересы в «провинции Колумбия и подвластных ей территориях». Каннинг и его чиновники никак не могли освоить надлежащую терминологию для общения с новым суверенным государством. Учитывая особенности момента, колумбийское правительство не пошло на обострение конфликта с Лондоном. Оно временно разрешило английским консулам неофициально исполнять свои функции до момента решения вопроса о дипломатическом признании.

Вести из Лондона приковывали внимание Боливара, укрепляли его веру в неизбежный провал интервенционистских происков «Священного союза». В апреле 1824 года Освободитель делился с коллегами своими выводами о переменах в международной обстановке, благоприятных для Колумбии. «Англия твердо решила признать независимость республик Южной Америки, и она будет рассматривать как враждебный акт любую попытку вмешательства европейской державы в дела Нового Света»,[411] — писал Боливар перуанскому вице-адмиралу М. X. Гису. Сукре он сообщал более детальную информацию: «Прибывшие в Санта-Марту английские посланцы заверили нас в том, что признание Англии вскоре последует и она намерена оказать нам помощь в случае посягательства на нас со стороны Франции. То же самое предлагают американцы. Испания бессильна предпринять что-либо, так как у нее нет флота, армии и денег… Все, что может исходить от Священного союза, будет встречено в штыки Англией и Северной Америкой».

Из этого анализа рождались надежды Боливара на тесный внешнеполитический союз с Англией. Он хотел видеть ее участницей Панамского конгресса и рассчитывал, что Лондон станет опорой и защитником испано-американской федерации. «Союз с Великобританией в политическом отношении представляет собой большую победу, чем триумф при Аякучо, — подчеркивал Боливар, — и если мы сможем его добиться, наше благополучие будет обеспечено навечно».[412] Такой подход доминировал во внешнеполитическом мышлении Боливара во второй половине 20-х годов. В переписке с Сантандером, Сукре, Москерой, Эресом и другими сподвижниками Освободитель постоянно затрагивал эту тему, отмечал приоритетное значение дружественных отношений с Лондоном, высказывал смелые предположения о возможности в союзе с Англией добиться перестройки всемирных международных отношений на основах справедливости.

Сегодня для многих эти планы Боливара кажутся прекраснодушными мечтаниями, оторванными от жестоких реальностей борьбы великих держав за гегемонию. Наверное, в высказываниях Освободителя можно встретить завышенные оценки «туманного Альбиона», особенно если подходить к ним с современными мерками. Однако в конкретных условиях первой четверти XIX века при тогдашней расстановке международных сил стремление Боливара к союзу с Англией являлось перспективным направлением внешнеполитической стратегии. Даже частичный успех на этом пути очень много значил для утверждения самостоятельной роли Великой Колумбии на мировой арене.

Колумбийский дипломатический представитель Ревенга, едва не утонув по дороге, прибыл в Лондон в январе 1823 года и стал добиваться аудиенции у Каннинга. Он бомбардировал английского министра иностранных дел многочисленными нотами, остававшимися без ответа. В довершение всего Ревенга не сумел уладить с английскими кредиторами одно из спорных финансовых дел и оказался за решеткой как несостоятельный должник. Когда затрагивались денежные интересы, лондонский суд забывал даже о дипломатической неприкосновенности. Вырвавшись через пару месяцев из долговой тюрьмы со звучным названием «Королевская скамья», Ревенга отбыл на родину. Боготе пришлось подыскивать ему замену. Выбор Гуаля пал на Сенатора Мануэля Хосе Уртадо, известного своим ораторским искусством. Кроме того, правительство находилось в крайне стесненном финансовом положении, а Уртадо был богатым человеком и мог сам оплатить все расходы, связанные с миссией в Англию. В инструкциях, подготовленных Гуалем новому колумбийскому представителю, предписывалось прежде всего добиваться дипломатического признания Великой Колумбии.

Уртадо добрался до Лондона в марте 1824 года и несколько месяцев безуспешно стучался в закрытые для него двери Форин оффис. Только в июне английский министр иностранных дел согласился принять колумбийского представителя в частном порядке. Каннинг не торопился. Его внимание приковывали другие, более важные дела. В январе — апреле 1824 года Каннинг предпринял последнюю попытку при посредничестве Англии навести мосты между Мадридом и его бывшими подданными на основе признания Фердинандом VII независимости колоний в обмен на какую-нибудь компенсацию для Испании. При этом Лондон выразил готовность защищать права Испании на Кубу и Пуэрто-Рико. Мадридский двор вновь ответил отказом, мотивируя его смехотворным утверждением о невозможности бросить на произвол судьбы верных королю людей в испанской Америке.[413] Кроме того, сент-джеймсский кабинет продолжал плести нити затянувшейся интриги вокруг вопроса о насаждении монархических режимов в Мексике и в других испано-американских странах. Освобождение правительства тори от легитимистских пристрастий происходило медленно и мучительно. Каннинг, в частности, дал указание Кэмпбеллу и Гамильтону не употреблять термин «республика» в официальной переписке с колумбийским правительством, заменяя его нейтральным словом «государство». Так и возник небольшой, но показательный дипломатический казус: в документах представителей Лондона, написанных на английском языке, Колумбия называлась «государством», а в ответах Боготы на испанском языке — «республикой».

Только в канун Нового года Каннинг перешел к решительным действиям. Премьер-министр Ливерпуль и Каннинг, пригрозив коллективной отставкой, вынудили короля и «твердолобых» примириться с неизбежным. 31 декабря 1824 г. министр иностранных дел Англии направил в Мадрид и в другие европейские столицы ноту, в которой говорилось: «Его Величество в своей отеческой заботе о торговле и мореплавании его подданных соизволил решить, что должны быть приняты дальнейшие меры по проведению переговоров о торговых договорах с Мексикой и Колумбией, а также с Буэнос-Айресом. Результатом этих договоров после их раздельной ратификации Его Величеством будет дипломатическое признание правительств «де-факто» данных трех стран».[414] Для всеобщего сведения решение английского правительства должен был объявить король в тронной речи в парламенте 7 февраля 1825 г. Однако Георг IV, обуреваемый мстительным стремлением насолить своевольному министру иностранных дел, отказался выступить с тронной речью, так как его «внезапно» одолел приступ подагры и к тому же он потерял свои вставные зубы. Согласно незыблемым английским традициям, королевскую речь пришлось зачитать лорду-канцлеру, который являлся яростным противником дипломатического признания бывших испанских колоний. Что это — ирония судьбы или насмешка истории над теми, кто идет вразрез с велением времени?

Мадрид и другие европейские столицы заявили Лондону официальные протесты в связи с нарушением им принципов легитимизма. Испанская Америка приветствовала решение Англии. По словам Гендерсона, в Боготе «вице-президент, министры и влиятельные люди встретили новость с глубоким удовлетворением и большой радостью. На улицах гремели салюты, играла музыка, сверкали фейерверки».[415] Возможно, желая польстить Каннингу, английский генеральный консул в своей депеше несколько приукрасил картину всеобщего ликования в Великой Колумбии. Да и радость эта, можно сказать, была преждевременной. Изобретенную Каннингом формулу дипломатического признания испано-американских стран следует отнести к «шедеврам» имперской дипломатии. По существу, это был лишь слегка замаскированный ультиматум: или заключение на английских условиях договоров о торговле и дружбе, формализующих признание, или же старый статус «мятежных колоний».

[398] Ibid. — Р. 1040–1045, 1051–1054.

[399] Ibid. — Р. 831, 1002.

[400] Bierck Harold A. Jr. Op. cit. — P. 413–414, 424.

[401] См. Bolivar. — Vol. 1. — P. 695, 703.

[402] См. Webster С. K. (Ed.) Britain and the Independence of Latin America. Selected Doc. — Vol. II. — P. 344–350.

[403] Цит. по Слезкин JI. Ю. Указ. соч. — С. 213.

[404] Webster С. К. (Ed.) Britain and the Independence of Latin America. Selected Doc. — Vol. 11. — P. 71.

[405] Bolivar y Europa… — P. 802.

[406] Webster С. K. (Ed.) Britain and the Independence of Latin America. Selected Doc. — Vol. 11. — P. 78.

[407] См. Kossak M. Op. cit. — P. 135.

[408] Цит. по Temperley H. W. The Foreign Policy of Canning. 1822–1827. — L., 1925. — P. 154.

[409] См. Webster С. K. (Ed.) Britain and the Independence of Latin America. Selected Doc. — Vol. II. — P. 412–416.

[410] Ibid. — Vol. 1. — P. 379–380.

[411] Bolivar S. — Vol. 1. — P. 958.

[412] Ibid. — P. 943; Vol. II. — P. 298.

[413] См. Webster С. K. (Ed.) Britain and the Independence of Latin America. Selected Doc. — Vol. 11. — P. 419–423.

[414] Ibid. — P. 431.

[415] Ibid. — Vol. 1. — P. 383.