— Как государыня приняла проект Волынского?
— Не хорошо. Не нравиться ей он. Они много с Волынским про сие спорили. Но то не главное. Не с тем пришла. Прознала я, что Волынский в своем дому родословное дерево рода своего нарисовать велел.
— И что с того? — не понял шутиху Либман. — Многие знатные особы родословные деревья рисуют.
— Не понял ты меня, а говорят что умный ты. На том дереве, что ему Гришка Теплов, намалевал, свой род Волынский от персоны некой древней выводит.
— И что сие за персона? — спросил банкир.
— Имени я не запомнила. И не в том дело. Главное, что получается — Волынский наш нынче родом самой императрице не уступит. А для чего оно ему? Может и сам он на корону империи метит, когда матушка помрет?
Либман ахнул. Ай да шутиха! Вот где заковырка на которой Волынский споткнется, да и шею себе на том сломает!
Год 1740, март, 5 дня. Санкт-Петербург. Кляуза.
Андрей Иванович Ушаков, генерал и начальник Тайной розыскных дел канцелярии немало кляуз и доносов на своем веку прочитал. Но то, что принес ему обер-гофкомиссар Либман, выходило за рамки даже для Ушакова.
— Я знаю про то, что герцог Бирон коему вы служить изволите, не любит кабинет-министра Волынского. Но сей кабинет-министр особа высокая. До него нынче руками не достать.
— Вы хорошо слышали что я вам рассказал, господин Ушаков?
— Вы обвиняете кабинет-министра в страшном преступлении, господин обер-гофкомиссар.
— Не токмо обвиняю, господин генерал, но доказать то могу. Кабинет Министр Волынский заказал свое генеалогическое древо. И древо сие некий маляр Гришка Теплов на его стене в его дому изобразил. И род свой Артемий Волынский выводит от некого Дмитрия Боброка-Волынского, что в боярах еще при Дмитрии Донском состоял. А стало быть, род свой древне Романовых почитает.
— То не преступление, господин Либман. Многие князья свои роды от Рюриковичей и Гедиминовичей ведут. А те рода древнее рода Романовых будут.
— Но кабинет-министр Волынский не имеет отношения к Боброку-Волынскому и на то я отписку из Академии наук имею. В "Бархатной книге дворянства российского" написано, что род от Дмитрия Боброка-Волынского ведомый пресекся еще в середине века XVII-го.
— И что с того? В чем здесь государсвенная измена, господин Лтбман, — все еще ничего не мог поняять Ушаков.
— Артемий Волынский желает до власти дорваться высшей токмо монархам положенной. Он свою родсловную поддельную состряпал и затем став регентом и в императоры себя предложит! Царской власти он жаждет, а матушка-госыдараня ему верит. И для того верных престолу людей он извести желает.
Либьман бросил на стол мешочек.
— Что сие? — спросил Ушаков.
— Яд цикутой зовомый! И принадлежит сие кабинет-минитру Волнскому и хотел тем ядом он герцога Бирона отравить. Мои люди сие добыли! И я почел догом своим вам сие предать яко охранителю устоев державных.
— Сие верно. Я здесь матушкой императрицей поставлен блюсти покой империи! И по сему делу я следствие учну. Но как сей мешочек в кабинет-министру пришить?
— Да не в мешочке с цикутой дело, генерал. Черт с ним с мешочком. Я его просто так вам показал. Но неужели мне учить вас как такие дела вести.
— Учить меня не надобно, господин обер-гофкомиссар. Но дела противу персон великих вести не просто. И поддержка мне при дворе надобна.
— То я вам обеспечу, генерал. Кое-кто из кувыр коллегии вам помощь окажет в нужный час.
— Вон как? Это не плохо, — Ушаков понял, что говорит Либман о Бужениновой. — Но начать мне с чего?
— Много чего может вам кабинет-министра камердинер доложить. Да и Теплов Гришка, что древо малевал на стенах дома Волынского, кое-что знает. И Татищев Васька, прохвост и вор известный, что оное древо для Волынского составил.
— Я велю принять меры к тому. И благодарю вас, господин Либман, что донесли о злодействе сем.
Либман после этого откланялся. Ушаков срочно вызвал своего секретаря Ивана Топильского. Тот я вился по зову начальника.
— Все, что есть у тебя, Ванька, бросай. У нас кляуза на кабинет-министра Волынского. Чуешь, каким делом пахнет?
— Волынский в фаворе у государыни, Андрей Иваныч. Опасно с ним связываться.