Воробей чуть напрягся, вспоминая.
— Сергеевич.
— Очень приятно, будем знакомы. Елизавета Михайловна… Ну, давайте чай пить… вы вместе с Мишей на стройке работаете?
— Ага, — кивнул Воробей и поднялся с табуретки. — Домой пора.
— Ну, если пора… Заходите к нам, милости просим… — старушка улыбалась и подергивала головой.
Мишка проводил Воробья до лифта.
— Погоди. Забыл!
Он метнулся назад, в квартиру.
— Вот за отпуск, твои. — И виновато добавил: — Заказов мало было.
Подъехал лифт.
9
«…На основании изложенного обвиняется: Воробьев Алексей Сергеевич, 20 июня 1948 г.р., ур. гор. Москвы, русский, б/п, гр-н СССР, образов. 7 классов, инвалид II группы, работающий бригадиром в бюро пох. обслуживания, прож.: Москва, Алтуфьевское шоссе, 18, кв. 161, не судимый, в том, что он причинил умышленное телесное повреждение, не опасное для жизни, но вызвавшее длительное расстройство здоровья.
Он же совершил злостное хулиганство, т. е. умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу, отличающиеся по своему содержанию особой дерзостью и связанные с сопротивлением гражданам, пресекающим хулиганские действия.
Так, 5 августа 1975 года в первом часу ночи, находясь в состоянии алкогольного опьянения, в квартире 161, дом 18 по Алтуфьевскому шоссе гор. Москвы учинил скандал со своей фактической женой Ивановой В.И., выражался в ее адрес нецензурными словами, повалил ее на диван и подверг избиению кулаками по лицу, голове и другим частям тела, причинив ей побои. На требование своего соседа по квартире Лукьянова Валерия Петровича прекратить хулиганские действия Воробьев А.С. оказал ему физическое сопротивление и подверг его избиению, причинив ему тяжкие телесные повреждения, требующие длительного лечения (более 4 недель), в виде закрытого перелома челюсти справа, т. е. совершил преступление, предусмотренное ст. 109, ч. 1 УК РСФСР…»
Воробей глядел в пол и грыз до мяса съеденный ноготь. Слышал он только в самом начале, когда судья говорил впустую: чего можно на суде, чего нельзя, права, обязанности, короче — то-сё. Потом уши заложило, как залило, и над бровью, в проеме стало с шумом бить. Все звуки в зале увязли в этом шуме.
Воробей посмотрел на Вальку — та спокойно слушала.
Сейчас он боялся только одного. Не машущего руками немого прокурора, не приговора, а только припадка — как тогда, в больнице, после стакана красного.
Тогда, в больнице, он испугался себя самого, себя, умирающего без воздуха, без боли, в неуправляемых корчах.
Горло перехватило после второго или третьего глотка, но неожиданности не было — врачи предупреждали о спазмах. Потом вот, когда начало крючить и гнуть, вот тут он понял, что все.
Об этом врачи не предупреждали.
Его заморозили прямо в койке, не везя в операционную, и проткнули горло, задев ушной нерв.
Потом он сравнивал этот припадок с тем тухлым заражением.
…Позапрошлой весной он копал на пятнадцатом участке и, стоя внизу, в грязи, саданул, не глядя, в заплывший прибывающей жижей подбой. Из гроба чуть брызнуло, и вонь, рванувшаяся из щели, выпихнула его из ямы.
Копал, как любил, без верхонок — брызги чиркнули по пальцам по его всегда разодранным в кровь заусеницам.
Потом он болел. Врагу не пожелал бы такого. Болело все: глаза, руки, волосы, туловище, нутро, — болело беспрерывно, тяжело, тупо, каменно.
Ребята говорили, заражение тухлым ядом. Врача не звал: боялся, подтвердит. Водка стояла в графине, как вода, все время. Томка, тогдашняя его, подливала в стакан день и ночь…
Воробей оторвал ноготь ото рта, вытер мокрую ладонь о колено.
— Чего там? — прохрипел он Вальке.
— Ничего, ничего, дело читают.
— Заявление от ребят отдала адвокату?