— Заказы не оформила. Петрович вчера ругался. А ты уж подзалил, гляжу?
— Дура ты, Раиса Сергеевна. Красоту навел животным, а ты «подзалил». Не понимаешь ни хрена… Балерины, за мной!
По ту сторону проспекта у железнодорожной линии много лет возвращала с того — похмельного — света спасительная Тухлянка: стеклянная пивная с длинноногими, круглыми, тесно поставленными столами.
Кутя не пошел к подземному переходу. Переход для пешеходов-бездельников, а у него дело: поправиться внахлестку к спиртяшке утренней и за работу. Захоронений сегодня мало — всего пять, зато мусора после праздника опять на его участке возить не перевозить.
Петрович последний раз особо предупредил: «Всем мусор возить. Халтурить только когда участок под метлу». Комиссия из треста все мерещится, вот и петушится. И, главное дело, жечь запретил. Обычно-то как: кучку нагреб да подпалил. А недавно Кутя не заметил с похмела да и поджег мусор возле памятника, а тот из белого мрамора, закоптил его напрочь. Ни мыло, ни шкурка не берет. Родственники хай подняли. Теперь жечь нельзя — вози на свалку. А на свалку хрен проедешь — тележка по уши вязнет.
Худого слова не говоря, по злобе ему Петрович такой участок назначил. За прогулы. И на том спасибо — не выгнал. Молодой еще Петрович, и тридцати нет, а человек. По Головинке его Кутя еще помнил, совсем пацаном Петрович был, а могилы колотил что твой дятел. С «гаврилой» не хуже Воробья управлялся.
…Кутя брел, руки в карманы, через проспект, не слыша машин, — Бог даст, не раздавят. Тормоза только и визжат, да шоферня матерится.
На той стороне Кутю спокойно ждал затянутый в белый ремень солидный (на проспекте сявку не поставят) лейтенант.
— Гуляем? — Милиционер приложил руку к фуражке. — Документы!
— Какие документы, милок? До пивка бы добраться. — Кутя махнул в сторону заманчивой Тухлянки. — А ты — «документы»…
— Так… Штраф будем платить? Или сразу в сто двадцатое?
— Сезон разойдется, я тебе сто штрафов заплачу, а сейчас на похмелку нет. Вот, думаю, может, ребят кого встречу, угостят.
— А маскарад зачем? — Милиционер ткнул пальцем в притихших возле Кути псов.
— Животные!.. Чего с них взять?
— Я не про животных… Гирляндов-то кто навесил? Ты?
— С похмела чего не учудишь? Да и повеселее вроде…
— «Повеселее»… — Милиционер фыркнул. — Ладно, иди. Еще увижу, в отделении поговорим… И банты снять.
— Ага, все путем сделаем. Чего выпялились? Собачье… в лягавку захотели? — Кутя скомандовал, и компания двинулась дальше.
Соньку удалось уломать: отпустила пивка в кредит. Две кружки. Мало того, и псам швырнула колбасную обрезь — развеселилась баба.
Кутя обтер ладонью рот, спустился с насыпи и прилег под кустиком — кепку на глаза. Собаки повозились малость и улеглись неподалеку на солнышке.
Кепка сползла, закрыла воздух. Кутя заворочался и проснулся. Солнце перебралось по ту сторону куста.
— Эй! Мил человек! — крикнул он путевому рабочему. — Время скажи, будь любезен!
— Полчетвертого.
Кутя присвистнул. Собаки удивленно подняли головы.
— Трудодень проспал. А все из-за вас, паразитов. Пивка им, пивка. Вот тебе и пивко.
Теперь уж и на службу поздно. Теперь только к Воробью — узнать, какой будет приговор.
Кутя встряхнулся и с насыпи побежал под мост к станции. Возле кладбища остановился, отогнал камнями собак. Подходила электричка.
В воробьевской комнате хлопотала Ирка, Валькина подруга. Стол был накрыт, в центре стоял графин с самогоном и «Буратино».
— А Воробей?.. — Ирка выжидательно уставилась на Кутю.
— Не шебуршись, — Самогон с Лобни? Плеснула бы Валентина-то где?