— Ну как?
— Сядь да покак, — улыбаясь, сказал Воробей. — Обещались не посадить. А там кто знает…
Он вошел в вестибюль и оробел: наборный паркет, картины… Больше всего Воробья поразил рояль. Роялей живых он не видел, только у Петровича пианино…
— Работает? — он кивнул на рояль. Подошел, осторожно ступая по паркету, поднял крышку, потрогал клавиши…
Над роялем висела панорама старого города.
— Это чего?
— Москва, не узнаешь?
Воробей прищурился.
— Очки, зараза, надо… А-а, точно! Москва-река! А Лианозово где?
— Какое еще Лианозово! Это же двести лет назад.
— Точно! — кивнул Воробей. — Кольцевой-то еще не было… А там что? — Он кивнул на опечатанную дверь.
— Экспозиция, — ответил Мишка.
— Чего?
— Комнаты его.
— Кого?
— Как кого? Герцена.
Воробей с уважением посмотрел на дверь, подергал бронзовую ручку.
— А ключа нету? Взглянуть бы…
— Ключ-то есть, да там, видишь, печать.
Воробей присел на корточки, долго рассматривал печать.
— Слышь, Миш, ее же после монетой можно… Печать-то из пластилина, орлом приложить — и будь здоров, герб такой же выделки. Найди ключик, а?
Мишка полез в стол за ключом.
— Слышь, Миш, он сам-то нерусский, что ли? Фамилие чудное.
— Русский. Там какая-то история вышла с родителями, я подробности забыл, сказал Мишка, открывая дверь.
— Да какого ж ты!.. — возмутился Воробей. — Стережешь, а кого стережешь без понятия!
Особо Воробья ничего не заинтересовало, только вот канапе и гусиные перья. На канапе он попытался примастыриться, но потом сообразил, что не для лежки оно — для красоты, а может, на него ноги клали.
— Квартира хорошая, — сказал он, пройдя по всем комнатам. — Своей семьй жили? И дети с ним?
— Наверное, — неопределенно пожал плечами Мишка. — А где им еще?
— А я думаю — поодаль где. С нянькой. Здесь-то всю мебель попортят. Слышь, а где у него эти дела — кухня, санузел?..
Мишка снова пожал плечами.