— А-а-а, тот самый?
— Рост велел отдать…
Вита огляделась по сторонам:
— Где ж тебя повесить? А давай его пока сюда! — Она сложила парашютик и убрала в сумочку.
Внизу просигналило такси.
— Двинулись?
— Пошли… — вздохнул Юрка.
— …А ты очень-то не вздыхай, — сказала Вита, когда они сели в такси. Охчет, как старый еврей, ох, ох!.. У нас соседка была, Роха, — я тебе рассказывала. Хорошая такая бабка. Так вот, она все ходит: «Ох, ох», а потом остановится, палец — в лоб: «А что, собственно, — ох, ох?»
Вита привычно-весело выпалила и умолкла — больше на веселость пороха не было.
Юрка молчал.
— Ну что ты глядишь, как побитая собака? — Она провела пальцем по переносице: — Заметил, у нас с Ростом у обоих носы сломанные?
— Ему на прыжках, запасником при динамическом ударе.
— А мне Артем, звонарь… Я не рассказывала?
— Нет.
— У нас во дворе церковь была Спас-во-Спасе…
— Спас-во-Спасье, — поправил Юрка.
— Не важно. Артем. Нормальный такой парень. Никакой не Квазимодо. Красивый, положительный. Даже спортивный, в пьесках всегда ходил. Как-то раз на пасху взял нас, всю шпану, на колокольню. Высотища!.. Колокольня получилась как бы в центре: здесь вокзалы, там Сухаревка, и со всех сторон к церкви платочки разноцветные движутся, тихо так…
У Артема кресло деревянное — прямо трон. К полу прибитый. Садится, пристегивает себя — толстущий такой ремень! На руки чуть пониже плеча захваты такие специальные, потом еще — пониже локтя. И еще — на каждый палец. Берет в руки веревку от главного колокола. А ремни, что он нацепил, — они к другим колоколам идут, поменьше. И начал он этот здоровый раскачивать. Медленно так… До-он! До-он! И плечами чуть-чуть поводит, как цыганка. — Вита пошевелила плечами. — Нет, у меня так не получается. И те колокола загудели, а он все большой раскачивает. Тот гудит, от плеча который — тоже гудит, тогда он — нижние, которые к локтям. Эти — тоже, только потоньше. И потом всеми пальцами, как на пианино!.. И пошло!.. Мы к стенке прижались. Артем как дьявол: большой колокол его прямо из кресла рвет! Видно же: ремень до костей вдавился. Чувствуешь, ну… кишки у человека рвутся, ребра хрустят, а рожа блаженная, глаза прикрыты… Все гудит! Все орет! Колокольня качается!.. Облака несутся!.. Страшно!.. Но так здорово!.. такая красота! Я осмелела, наклонилась к Артему — посмотреть, куда веревочки идут. Тут-то он мне и заехал по носу… Ты что — не слушаешь?
— Слушаю, — отвернувшись к окну, буркнул Юрка.
— Ну-у-у… — протянула Вита. — Так дело не пойдет. Один дурак стихи мне на старости лет взялся сочинять, нашел Лауру; этот — носом хлюпает…
— Кто дурак, Рост? — оживился Юрка.
— Кто же еще. Наш.
— На самом деле?
— Хм, — Вита передернула плечами. — Пожалуйста. — Она достала из сумочки сложенный пополам листок бумаги. — Очки забыла. Читай. Ладно бы веселенькие, а то уж совсем замогильные. Читай.
— Когда, отшвырнув сапогом самолет, продираешься сквозь замирающий грохот, вырвав из сердца кремовый ком, ударяешься о безмолвие грота.
Когда спокойной походкой мимо пестрой послеамьенской сволочи уходит любовь, уходит любимая, кивком на ходу поправляя волосы, вместо нее, вместо гибкого рта, вопросительных скул и зеленого пояса остается оконтуренная пустота, которая никогда не заполнится…
Невесело все-таки знать заранее, что не предусмотрено ничего лучше чередования неощутимых граней прошедшего, настоящего, будущего…
— Что такое, кстати, «послеамьенская сволочь»?
Юрка пожал плечами.
— Не знаешь? И я не знаю, — сказала Вита. — А спросить у Роста все руки не доходят, забываю. А что еще за «кремовый ком из сердца»?