— По закону можно, но он просит.
— Если просит, ладно, потерпим, — Петр Иванович завернул разделанного подлещика в газету.
Женщина с ребенком молчала, убаюкала своего. Песенку спела и — отключился малой. Везде они одинаковы. И матеря, и дети. Взять вон Машку и Мири сестренки тоже…
— Скажи, чтоб не орали — дитя разбудят!
Пашка пробормотал просьбу назад. Остатки шума смолкли. Черт с ними! Может, правда, по природе рыбный дух не переносят?
Автобус уже крутился в центре Иерусалима.
— Тахана мерказит! — наконец объявил в микрофон водитель. Центральный автовокзал.
Пашка встрепенулся, зевнул. Пассажиры ожили. Автобус зарулил в свою нишу, спустил пар — дверь медленно отворилась.
В автобусе зажегся свет. Ребеночек в кульке заплакал. Петр Иванович перегнулся через проход, потянулся рукой к сморщенному смуглому личику, отвлекая дитя от плача, но женщина резко оттолкнула его руку и встала. Мгновение она смотрела на пассажиров огромными сумасшедшими невидящими глазами, губы ее кривились…
— Аллах акбар! — выкрикнула она.
И сорвала с ребенка одеяло.
Петра Ивановича разодрало на месте.
В проходе, отброшенный взрывом назад, помирая, меленько сучил ногами Пашка.
1996
Ку-ку
1
Вита сдала дежурство, сходила на конференцию и села описывать Софью Аркадьевну, умершую этой ночью. Софья Аркадьевна умирала уже два раза и вчера даже шутила: «Мне это не впервой». Тогда оба раза Вита чудом вытаскивала ее из клинической смерти. Софья Аркадьевна перед выпиской благодарила ее и просила извинения за хлопоты. Вита приняла это за обычное старческое кокетство, но Софья Аркадьевна объяснила: «Вы, Виточка, не подумайте, что я спятила. Просто я давно уже заметила, что в определенном возрасте все начинает повторяться. Вот вы меня лечите, честь вам и хвала. Но если бы мне сказали, что я завтра перееду в мир иной, ей-Богу, я спала бы последнюю ночь ничуть не хуже предыдущей».
И действительно спала накануне спокойно.
В истории болезни Вита нашла телефон сына Софьи Аркадьевны.
Ростислав Михайлович помолчал и попросил Виту встретиться с ним — очень нужно. «В любое время, — сказала Вита, — подъезжайте в больницу, поговорим». «Хотелось бы вне». «Тогда в конце месяца, предположим, тридцатого». «Хорошо».
Положив трубку, она высчитала, что тридцатое — опять после дежурства. Нужно бы позвонить отказаться, но она так вымоталась за сегодняшнее дежурство, что одна мысль о каком-то не очень обязательном разговоре приводила в ужас. Она повторила, чтоб не забыть: тридцатое, семь часов, памятник Пушкину… Памятник Пушкину!.. И чего это он?
Тридцатого в половине седьмого Вита вышла из метро «Маяковская».
«Все прекрасно, — привычно настраивала она себя, чтоб окончательно не расклеиться от усталости. — Если б не ныл живот, было бы еще лучше, но…»
На троллейбусной остановке стояла очередь. «Ну уж нет», — злорадно подумала Вита и стала высматривать зеленый огонек такси.
Господи, хоть бы он не пришел. И чего ему приспичило? Она бы подождала минут пятнадцать для приличия и домой. Вита подняла руку. Такси остановилось, но забрызгало сапоги. Все не слава Богу! И никакого куражу. А ведь еще общаться надо с этим, как его… Ростиславом Михайловичем, черт бы его побрал! Ноги отваливаются, и морда от недосыпа наверняка как у бульдога. И чего потащилась? Сказала бы — в больницу — и все. Впрочем, уже вечер, а к вечеру лицо у нее расправляется… Хм, подумать только, раньше времени прибыла, это надо! Совсем на нее непохоже — почему и не любит встреч под часами.
И Лида переняла эту привычку — опаздывать. Не лучшее, что можно от нее унаследовать. Сказала как-то дочери, что опаздывает не из кокетства и женственности, а потому что носится, как загнанная кобыла, чтоб ей же, Лиде, помогать. Правда, про «помогать» сказала про себя, не вслух.
Она стояла возле памятника, у самых цепей. Ноги отекли — ужас, хорошо еще в сапогах не видно. Было жарко, Вита расстегнула плащ, но вспомнила, что утром впопыхах схватила поясок от другого платья, и стала развязывать вязаный зеленый пояс. Впрочем, зачем? Вита вздохнула.
— Что сокрушаетесь, Виталия Леонидовна? — спросил ее мужской гундосый голос.
Она сдернула очки, повернулась. Он. Куртка, значок в форме парашютика; на значке цифра «200».
— Здравствуйте, — сказала Вита. — А что значит двести?