— Я на секундочку переключу, что хоть в столице?..
— Жирный, ты мне весь тост смял, — заныл Синяк.
— А ты говори, не обращай внимания. — Роман пассатижами вертел обглодок переключателя программ черно-белого «Рекорда».
— Александре Михеевне Джабар, моей возлюбленной женщине вручается, торжественно заговорил, поднимаясь, Синяк, — чтобы она ножки свои царственные зазря не била, не топтала, вручается… как было обещано… под цвет глаз… автомобиль. Бляу!
Саша потеряла дыхание.
— Не ругайся при женщинах, — одернул Илья Иванович племянника.
— «Бляу» — голубой по-немецки, — пояснил Роман, не находя нужную программу. — Михеевне фарт.
— Чего? — подался вперед старик. — Машину подарил?..
— Жирный! — разбушевался Синяк. — Подари Танечке тоже что-нибудь для рифмы! В смысле, для симметрии.
— Дарю! — не оборачиваясь, покорно сказал Роман. — Металлокерамику дарю! На свадьбу! Обоя зуба!
— Горько!. - заорал Синяк и полез целоваться, сначала к Саше, потом к Тане. — Правильно, Танечка, Жирный — пацан деловой. Две свадьбы в одну сольем!.. Экономия…
— Да я не за Романа выхожу, — внесла ясность Таня. — Я за одноклассника. Капитана. Его Костя звать.
Саша, с трудом восстановившая дыхание от первого сообщения, снова его потеряла.
— Ты замуж выходишь?..
— Тихо! — скомандовал Роман, докрутившись до звука. На экране Председатель фонда защиты гласности Алексей Симонов, больше похожий на своего отца, чем сам Константин Михайлович, сообщил, что минувшей ночью был арестован известный поэт и правозащитник, уже отсидевший восемь лет в советских лагерях за инакомыслие, Бошор Сурали.
— …Бошор пытался найти защиту для себя и своей семьи в нашей обновленной стране. Однако наши чиновники оказали посильную помощь восточным коллегам, не оказав помощь Бошору. — Алексей Симонов, набычившись, недобро посмотрел в кинокамеру и, боднув седой красивой башкой прямой эфир, картаво добавил: Верной дорогой идете, товарищи!
На экране его сменила фотография Бошора, еще с двумя ушами, смеющегося во время получения международной премии в Союзе журналистов.
— Убьют, — Роман выключил телевизор, обернулся и долгим затяжным взглядом обозрел Сашу.
— Чего уставился? — огрызнулась та. — Я почти все документы уже оформила… А, кстати, где ему в Москве жить, интересное дело, со всеми детьми? У тебя квартира есть!
— Засохни, — прошипел сквозь зубы Синяк.
Роман задумчиво почесывал бороду.
— Значит, Сикин меня не понял, — пробормотал он. — Моя вина…
— Ладно, Жирный, не журись, — успокоил Синяк, — будешь теперь пережевывать всю дорогу. Поедешь, проверишь, жить он у меня может. Я у Сашки. А Сикин?.. Сикин свое огребет. Покат пойдет — он к стенке прислонится.
Но Роман мысленно был уже далеко; зачесался, как всегда, когда волновался. Верный признак — что-то отчудит. Скорее всего в Москву ломанется.
— Жирный, очнись! — окликнул его Синяк. — Ну, все, Жирный, проехали…
Илья Иванович недовольно ерзал на стуле. Ну, посадили и посадили. Если бы хоть русского!..
— Меня вот тоже сажали — проворчал он. — Ну и что теперь, усраться?
— Тебя посадили, потому что ты листовое железо во время войны спер, рассекретил дядькин «Бухенвальд» Синяк. — Там тебе и ногу повредило. Тебя тюрьма, можно сказать, от войны спасла. А тут совсем другой расклад.
— Это-то да, — справедливости ради согласился Илья Иванович, — Михеевна, а вот скажи мне по совести: ты бы дала черножопому? Только по совести!
— Ну-у… За большие деньги…