— Твоего отца к тому времени уже отправили в Сибирь, так ведь? — спрашивает она.
— Да, — отвечаю я. — Но мы с мамой ничего не знали. Он вернулся в Нагасаки через два года после окончания войны.
Мои родители переехали к нам с женой в Камакуру двадцать лет назад. С тех пор я не возвращался в Нагасаки. Город, разумеется, изменился — он больше не тот, каким я знал его в детстве. По правде говоря, моя жизнь стала совсем иной, когда из Нагасаки уехала Юкико.
Я искал ее повсюду, среди развалин и умирающих людей. Каждый раз, заметив девочку, похожую на нее, я останавливался и окликал: «Юкико?» Девочка оборачивалась, и обугленное лицо смотрело на меня бессмысленным, пустым взглядом. Девочка качала головой. «Юкико, где ты?» Я бежал и плакал. Узнав, что Юкико жива и с ней все в порядке, я испытал огромное облегчение, хотя она и избегала встречи со мной. Однако ее отец, господин Хорибе, погиб во время взрыва. Госпожа Хорибе сказала, что в тот день он должен был пойти в лабораторию, как всегда по утрам. Тем не менее он умер дома. Среди развалин госпожа Хорибе нашла башмаки, в которых он ходил на работу. Через несколько недель после взрыва я столкнулся с Юкико на улице. «Нам больше нельзя встречаться», — сказала она. Казалось, она вот-вот разрыдается. На следующее утро она уехала в Токио со своей матерью.
У меня сжалось сердце. Я снова посмотрел на экран телевизора. Передача продолжается, но взгляд мой затуманили слезы.
— Можешь выключить? — попросил я Шизуко.
Посмотрев на меня краем глаза, она выключила телевизор.
Мы живем втроем: мама, Шизуко и я. У каждого из наших детей квартира в Токио, и дела у них идут хорошо.
Я теперь на пенсии. Тридцать три года я проработал в химической лаборатории на фабрике по производству продуктов питания. Я небогат, но все же живу неплохо: пенсию платят и фабрика, и государство. У нас свой дом. И нет долгов.
Мы с Шизуко женаты больше тридцати лет. Мы любим и понимаем друг друга. Мне хорошо с ней. Мне повезло.
Мой приемный отец был настоящим человеком, у него было доброе сердце. Мама часто повторяла: «Нашим нынешним благополучием мы обязаны только твоему отцу».
Четыре часа. Маме пора обедать. Я иду на кухню и ставлю на поднос приготовленную Шизуко еду. Тыквенный суп, рис, тофу и баклажаны в соевом соусе. Каждое блюдо на отдельной тарелке. Мама ест всего два раза в день, совсем крохотными порциями. Кроме того, ей необходима наша помощь: она не может свободно двигать руками.
Осторожно толкаю раздвижную дверь в ее комнату. Мама дремлет. Оставляю поднос на столике возле кровати. Мама уже не спит на татами. После смерти отца она попросила убрать татами и заменила их высокой кроватью, как в Европе. Сказала, что так ей будет легче подниматься.
Я сажусь на стул и смотрю на спящую маму. Мелкие морщинки в уголках глаз. Кровеносные сосуды, просвечивающие под бледной кожей. Но мама по-прежнему красива. Убираю с ее щеки непослушную прядь волос.
Маме восемьдесят четыре года. Она пережила не только взрыв атомной бомбы, но и дайшинсай в Канто.
Тогда ей было двенадцать лет. На следующее утро после землетрясения моя бабушка оставила маму в церкви, где о сиротах заботился священник, европеец по происхождению, и отправилась на поиски своего брата — единственного родственника, которого знала моя мама. Больше мама ее не видела. И ее брата тоже. С того дня мама стала сиротой. Она тоже родилась вне брака, как и я.
До пятнадцати лет она жила в церкви вместе с другими детьми-сиротами. Потом нашла работу — устроилась курьером в одну компанию и ушла из церкви. Священник вернул ей деньги, которые когда-то дала ему на хранение ее мать. В этой компании мама и познакомилась с моим настоящим отцом. Когда я родился, ей было всего лишь восемнадцать лет. Родила она в маленькой квартирке, где тогда жила: ей помогала акушерка и еще одна женщина из церкви.
Мама открывает глаза и что-то бормочет.
— Что ты говоришь? — спрашиваю я.
Мама молчит. Потом опять закрывает глаза.
Наверное, что-то приснилось.
Целыми днями мама почти не встает с кровати. Прошлой зимой она поскользнулась в саду, ударилась головой о камень и сломала ногу. Сразу же вызвали врача. Осмотрев ее, он сказал, что она не перенесет операции, и если боль окажется слишком сильной, то пусть принимает лекарства. С этого момента здоровье мамы начало быстро ухудшаться. Она стала плохо слышать, у нее появились галлюцинации — зрительные и слуховые. Шизуко сказала, что так же было с ее бабушкой. Она терпеливо выслушивает все, что говорит мама, хотя мамины слова не имеют ни малейшего смысла.
День ото дня мама все бледнее. Я часто думаю, отметит ли она вместе с нами праздник Бон. Врач говорит, что у нее слабое сердце и ей нужно избегать волнений.
Мама снова что-то бормочет сквозь сон. Наконец просыпается.
— В саду созрела первая тыква, и Шизуко приготовила из нее суп, — говорю я. — Очень вкусный.
— Спасибо. Я поем позже.
Я помогаю маме приподняться в постели и поправляю подушки.
— Когда мы празднуем Бон? — спрашивает она.
— На следующей неделе.
— Так скоро?