Фосфор: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Двадцать второго калибра. Газовая, но проточена под боевые.

— Не может быть.

— Пойдем, я тебе покажу.

И вот они оба лежат уже на крыше, и там очень тихо, как раньше в НСА (Национальная страховая ассоциация?), а мимо, в темноте, ползут огни поезда, и те двое думают: «Первоклассная мишень! Надо ее опробовать». И о том же секунду спустя думаю я. О том, что я первоклассная мишень. И, блямс, в стекле зияет дырка.

— Ну и че, попал?

— Вроде как да. Прямо навылет.

А потом, когда-нибудь, они наверняка обменяются рождественскими открытками. Вот так все и происходит. Даже не зададутся вопросом, попали они в кого-то или нет. Сделал дело, гуляй смело. Это не психи, и бойню они, как тот парень в «Мишенях», не устраивают. Нет, думаю, это экономные ребята. Стреляют себе время от времени — выстрел здесь, выстрел там. Главное — не бросаться в глаза. Загадочно, не так ли? А ведь весь город такой. Вечно в нем что-нибудь грохочет. То воет проколотая шина, то хлопает дверца кабины грузовика, или же в кого-нибудь стреляют. Амок [1] давно внедрился в нашу повседневность, сделав маньяков невидимками.

Мне вспоминается одна история о мужике, который, стоя в своей лодке, стреляет в акулу, а пуля рикошетит от поверхности воды и летит себе, летит, делает большую, ровную дугу, медленно опускается и попадает прямиком в висок прекрасной блондинки. Ее волосы развеваются на ветру. Красный «фольксваген-кабрио» проезжает мимо и вскоре втемяшивается в ограждение. Машину заносит, потом она застывает. Появляется полицейский патруль и находит девушку. С мечтательным лицом она, мертвая, сидит за рулем своего автомобиля. И лишь много позже находят маленькую красную дырочку, крохотную дырочку под прядями густых длинных волос.

«Жизнь — всего лишь сон». Вроде так эта история называлась. Нет, наверное, нет. Историю напечатали в «Ридерс дайджест», поэтому название, вероятно, выглядело как-нибудь так: «Загадочная покойница». А может быть, покороче и пожестче: «Смерть на шоссе». Пусть названий я не помню, байки в духе из «Ридерс дайджест» вечно застревают у меня в голове. «Да здравствует техника!» — и одновременно страх у цивилизации, мол, что творится на свете: кто-то стреляет, и пуля убивает прекрасное существо со струящимися волосами. «Чем бессмысленнее прогресс, тем интереснее!» — кричит каждый номер «Ридерс дайджест». И вот много лет спустя в моем мозгу открывается заслонка. И все эти истории выпадают из камеры призраков внутри, весь этот хлам, каким они мне теперь кажутся.

К примеру, история семьи, проснувшейся посреди ночи от непонятного жужжания. Муж спускается в кухню и видит у своего дома большие святящиеся пятна. Повсюду свет, а в воздухе что-то жужжит. Лично я всегда представлял себе это свечение как зеленую, прозрачную слизь. Мужик будит свою семью, потому что свечение исходит от самых неожиданных предметов. От насоса, от травы, от некоторых деревьев и их листвы. Как глубоководные рыбы, которых вдруг поймали и вытащили на воздух. Все светится, будто ожило. И все, что светится, — жужжит. А потом семья замечает, что светиться все вокруг заставляет ток оборванных проводов высоковольтной линии. Долгая история. Чем закончилась, я не помню. Да и не интересно было.

Возможно, именно с тех пор мне кажется, что мозг светится. Воспоминания в мозгу. Что воспоминания светятся как фосфор, как наэлектризованное желе. Вполне в духе историй «Ридерс дайджест», и вполне в духе Лауры. И снова ток, и снова что-то пульсирует у меня в голове, и мне становится плохо. Достаточно подумать о Лауре. А ведь это я ее бросил. Не она меня. Я сам ушел. Выдернул вилку из розетки, а ток на ней все равно остался. Стоило встретить ее на той вечеринке, и меня тут же вновь окружили эти жужжащие пятна. И я понятия не имею, как мне к этому относиться.

Когда мне было десять, этажом выше жила женщина, которая приносила мне журналы «Ридерс дайджест». Она жила на девятом и была стюардессой. Прочитав очередную партию журналов, она спускалась, звонила в дверь и вручала мне толстую стопку. У них были хорошие цветные обложки, а спереди всегда имелась большая картинка. Красивая, цветная. Правда, внутри находился исключительно текст, ничего, кроме текста и страшных рисунков периода пятидесятых годов, неизменно изображавших всякие ужасы вроде пожаров, железнодорожных катастроф, семейных ужинов, церковных богослужений, пустынь и центров космических исследований. Конечно же, тогда я еще не знал, что настолько отвратителен мир лишь на страницах журналов, потому что их породило искалеченное войной поколение, потому что их до сих пор намеренно делают похожими на выпуски «Сторожевой башни» [2]. Все истории в «Ридерс дайджест» сводятся к одному: катастрофы или чудеса, и маленькие человеческие существа между этими молотом и наковальней. Истории я проглатывал, и они намертво заседали у меня в голове, тем более что смотреть с балкона нашей квартиры было не на что. Поселок для рабочих «Сименса» с мостом через железнодорожное полотно, за которым находились придорожная закусочная для дальнобойщиков и пункт химчистки. Больше ничего.

Обложившись кипами журналов, я читал истории одну за другой, то и дело задаваясь различными вопросами, например, куда летят выпускаемые в небо пули, когда стреляют в воздух те, у кого есть ружье, автомат или револьвер. Я думаю об этом всякий раз, когда вижу подобное по телевизору. Солдаты, остервенело палящие в воздух, одержав очередную победу, а еще полицейские, грабители, маньяки и революционеры. Все они, словно с цепи сорвались, стреляют в воздух. И куда, черт возьми, спрашиваю я себя, куда деваются их пули? Уж точно не застревают в небе, ведь бред же, правда? Кто мне это рассказал?

Каждый раз, когда начинается ливень, я невольно думаю, что весь этот свинец вот-вот снова рухнет на землю. Как короткий, сильный летний дождь.

22. Муравьи. Шебуршание мыслей

Моя комната находилась на восьмом этаже того высотного дома и была заставлена желтой мебелью из ДСП. Даже ночник был вмонтирован в стенку, доходившую почти до моей кровати. Еще в этой крохотной комнатушке имелось окно, открывавшееся только сверху. Тем не менее я всегда знал, что прямо за стеклом — обрыв. А на дне пропасти — маленький затоптанный газон с неувядающим терновым кустом (или бог его знает еще чем) в середине. И никому так и не удалось его растоптать. А это окно… Ощущение клаустрофобии из-за того, что его можно только приоткрыть сверху, но не распахнуть по-настоящему. Поэтому оно было вечно открыто, и ночами я слышал гул автотрассы. Он казался металлическим пыхтением куда-то очень спешащих муравьев. Хороший был звук. Я устраивался поудобнее, вслушивался и читал при этом книгу. Книгу, буквы в которой становились все более расплывчатыми по мере того, как слипались глаза.

Шорох муравьев словно гипнотизировал меня. Дыхание успокаивалось. Я как-то читал книгу о морских путешественниках, слушавших песни сирен. «Когда оно закончится?» — начинал думать я некоторое время спустя. Что это за бесконечный саундтрек? Подобно пластинке без последней борозды. Потом я просыпался, ночник надо мной еще горел, а я лежал в постели одетый. Нужно было идти в школу. Песни сирен пропадали. За окном снова шумел день.

А вечером я опять лежал на кровати с книгой и прислушивался. Шумы и шорохи, думал я, рассказывают мне все истории на свете. Не просто байки из «Ридерс дайджест». Потому что должно существовать нечто большее, чем истории «Ридерс дайджест»! Иначе и быть не может! И у меня появлялось утешительное ощущение, что муравьиное пение рассказывает мне те, другие истории. Все разом. Это настолько во мне засело, что теперь мне кажется, в этом гуле заключается всё. Вся жизнь. И ее столько, что наполняет меня с невообразимой скоростью и все равно не знает конца и края.

Я рассказал об этом Лауре, однажды на озере. Вокруг была тишина, и я спросил ее, что она слышит. Слышит ли и она гул, появляющийся в ушах оттого, что так тихо. Я-то думал, возможно, это только у меня… Возможно, что гул автотрассы возвращается ко мне в те моменты, когда нет других звуков. Но Лаура лишь ответила, нет, здесь очень тихо. Потом она захотела поцеловать меня. Но мне хотелось слушать этот гул, понять, тот ли это, что в моей комнате, остался ли он у меня в голове. А она ни капельки не обиделась, такой милой была Лаура, такой хорошей.

После времени с Лаурой я отправился в Париж. На пару месяцев. Отдохнуть от старых историй. Жил в маленькой мансарде — такой маленькой, что, едва зайдя, приходилось сгибаться. В скате потолка имелось крошечное окошко, и чтобы посмотреть на соседние крыши, приходилось просовывать в него голову. Я всякий раз представлял себе, что будет, если я в нем застряну. И голова останется снаружи. Ведь мимо моей комнаты никто и никогда не проходил. Я не слишком рассматривал крыши Парижа. От одной только мысли, что моя голова может застрять в этом окне, я несколько раз едва в штаны не наделал.

В комнатушке помещались раскладушка и мой чемодан. А вместе со мной эта гномья нора была забита под завязку. У меня не было денег, а потому я лежал на кровати. Надо мной окно и беззвездное небо. Лишь белые испарения ночью и серо-голубые испарения днем. Никакого солнца. Солнце не водило знакомства с этой дыркой в крыше.

Денег было так мало, что иногда даже не хватало на сигареты. Но курение — необходимость, думал я, особенно если нет денег. Впрочем, и она ничего не меняла. Поэтому я лежал на раскладушке и думал, что лучше лежать и дремать, чем слоняться по городу без денег. Время от времени в мое окошко попадало немного тепловатого воздуха, и проведя пару дней неподвижно, я стал чувствовать себя легко, будто стал разжиженным. Без денег город меня не интересовал и его обитатели тоже, равно как их не интересовал без денег я сам, а посему торчание в комнатушке казалось наилучшим времяпрепровождением: целыми днями витать в облаках, а ночи коротать в полусне.

В организме должен быть запас опия, на случай если лежишь неподвижно, как это делал я. Как наширявшаяся рок-звезда, которая только и делает, что валяется в забытьи, потому что окружающий мир ее больше не интересует. Или забытая эволюцией железа зимней спячки, которая приходит в действие, лишь когда валяешься без дела и незаметно переступаешь тот порог, когда ты просто лежишь и скучаешь, но и заснуть больше не можешь. Лежишь пластом без всякой причины. Напряжение тока в цепи все падает, а затем зажигается красная лампочка. Остановка.

Поначалу мне еще казалось, что в мансарде царит тишина. Но сквозь чердачное окно до меня таки добрались шумы города. Не звуки, исходящие из дома или с улицы, а городской шум, который слышишь, стоя на высоком холме. Далекий и монотонный. И в этом шуме я начал понемногу различать его составляющие. Сперва я думал, это уличное движение, поскольку именно от автотрассы исходит шорох резины об асфальт и свист воздуха. Но в городе звуков намного больше. Настолько больше, что и представить себе нельзя. Иногда мне казалось, что любое движение производит звук. Каждый вздох. Даже нервные импульсы издают звуки, особенно в таком месте, где живет много людей.

Поэтому я и думал: зачем мне спускаться туда, в этот дурацкий город? Париж, велика невидаль. Я ведь его и сверху слышу. Отсюда мне слышно все города земли. Даже города, которые мне снятся, я вижу под этот саундтрек. Вижу такими, какие они есть. Плотные, сжатые, и все друг на друге. Бесчисленные жизни, запахи, шум и свет. Больше, чем в силах охватить мой голод по жизни. Здесь есть все. Все, что я могу себе представить. И даже для всего, чего я представить не могу, тоже найдется место в моем городе, таком сложном и полноценном. Там не просто несколько улиц, памятников и кучка людей, выходящих из дома за покупками. И не все в нем так плоско, как коровья лепешка, и не приходится тащиться бог знает куда, чтобы попасть в хороший клуб или повидать друга. В городе, который мне снится, нет ни верха ни низа: это космос, мешок мельтешащих молекул. В моем городе поработал дизайнер. «Бегущий по лезвию бритвы» и «Пятый элемент» просто отдыхают. Паршивая китайская закусочная, которая подлетает прямо к твоей двери — это самый минимум.

Время от времени я, конечно, спускался, чтобы посмотреть, не захватили ли мир люди-змеи, как в фильме «V». Но все было в норме. Официанты стряхивали в чашки молочную пенку, а дети толкались на автобусных остановках. Город, который я слышал из мансарды, я бы скорее всего и не вынес.

Я сходил в Красный Крест, и моя кровь привела их в восторг. Да уж, прозябание на раскладушке без еды и в тоске по куреву очищает кровь, делает ее свежей и сильной. К тому времени я был уже в полной прострации. Торчал на грани миров в моем чердачном окне и потому позволил отначить у себя немного чистейшей крови. Может, и неплохо, если ее получит какой-нибудь нуждающийся. Тогда и он окажется в том же сумеречном, бездумном состоянии. Может, и он тогда сумеет увидеть один из моих городов. Или станет время от времени замечать немного плазмы, светящейся на газоне вокруг его дома. Такие вот мысли начали меня посещать, пока я лежал на койке в отделении Красного Креста на Площади Бастилии, окруженный берберами, которые ссорились из-за куска сахара в стаканчике кофе.

Позднее врачи написали; что у меня плазма крови высочайшего качества, и они бы с радостью получили еще, а я лишь подумал, ну нет, так дальше не пойдет. Теперь им и плазмы моей захотелось. Для чего я вообще лежу там наверху и голодаю? Мне написал сам главврач, дескать, что я избранный, дескать, в больнице были бы рады время от времени получать мою кровь.

Неф выехал из соседней конурки. У него имелась та же дырка, что и у меня, и прощаясь со мной, он отдал мне свой телевизор. Спасение, решил я. Погляжу немного на мир, нельзя же вечно смотреть в потолок. Как все здорово в телевизоре, думалось мне. Жизнь, трынь, трынь, в системе нонстоп. Большой черно-белый ящик, которому требовалось некоторое время, чтобы нагреться. Я включил его, и он работал, и работал, и работал. Я засыпал и просыпался перед ним. И вечно там что-то происходит — клево. Пока мои глаза не стали напоминать желатин. Совсем размякли, словно их подержали в микроволновке. Я изголодался по жизни, жаждал множества, множества картинок и постоянного движения. Конечно, мир в телевизоре довольно скучен. Но он движется. Я сидел как под гипнозом и по сей день думаю: вот-вот что-то начинается. Сейчас что-нибудь покажут. Что-нибудь по-настоящему интересное. Но конечно же, ничего интересного не показывают. Так, фрагменты. С Лаурой я тоже смотрел телевизор. Сериалы или старые фильмы. Мы лежали в постели, и когда все интересное заканчивалось, занимались другими вещами. Смотреть телевизор вдвоем совсем другое дело. В одиночку я погружаюсь в ничто вроде мертвого транса, всасываю в себя скорость, как насекомое, а ноги мои при этом немеют. Или, скажем, задница. Засыпают самые неожиданные части моего тела. Отмирают, потому что в них отпадает надобность.

Я сидел за спиной у родителей и смотрел передачу для детей, а когда она заканчивалась, так и оставался сидеть на месте. Тихо, тихо. Ноги у меня засыпали, и даже руки, но двигаться было нельзя. Я смотрел на телевизор и знал: одно неверное движение — и меня отправят спать. Они сидели, курили и ели орехи, напрочь обо мне забыв. Не помню, что именно показывали по телевизору. Мне вообще не запомнился тогдашний телевизионный репертуар, поскольку, сидя за спинами родителей, я был слишком занят тем, чтобы исчезнуть, не дышать, не кашлять или не сопеть.

[1] Амок (малайское) — внезапно возникающее психическое расстройство, в состоянии которого человек совершает бессмысленные акты насилия. — Здесь и далее примеч. пер.

[2] «Сторожевая башня» — «Der Wachtturm»: под этим общим названием в германоязычных странах выходят брошюры и книги религиозной организации «Свидетели Иеговы».