Вот причина, почему я не сразу нравлюсь девушкам. Потому что слишком быстро говорю или слишком быстро танцую и ни из чего не делаю особой тайны. Что, собственно, позволительно только тогда, когда уже познакомился с девушкой поближе, и она не боится, что ты разрежешь ее на куски, или что ты вообще какой-нибудь псих, который говорит только о себе и норовит ее отравить своим ядом.
Но я могу и притормозить. Нет, это неверное слово. Я умею ускориться, настолько ускориться, что становлюсь совершенно спокойным, превращаюсь в мирную частоту, в гудение. В такие моменты у меня пульс как у ребенка — сто двадцать ударов в минуту. Потом взмывает вверх до ста тридцати у.м., акустического экстаза, а тогда это уже частота прострации. Неподвижность и быстрота в одном. Но для этого мне необходимо хорошее настроение. Или очень плохое.
Я так могу, только когда на грани. Вопрос смещения, выхода за грань нормального. Туда, где болезнь и здоровье вновь жмут друг другу руки, туда, где удваиваются частоты. Созвучие. Ведь в равно прекрасное состояние приходишь, когда лениво пробуждаешься от сна, и когда клейкая пришибленность от недосыпа вызывает ту же бессмысленную эйфорию, ту же ясность, как взвинченное, полнокровное бдение.
Таким и нужно прийти в час дня, к часам Всемирного времени — либо невыспавшимся, либо взвинченным донельзя. Я хочу произвести хорошее впечатление, а его произвожу, только если выжат настолько, что девушка поначалу не вызовет во мне интереса, потому что думать я буду о других вещах или вообще ни о чем — только тогда всё получится. Только тогда девчонка тобой заинтересуется: когда ей тоже придется что-то предпринимать, а не когда ее таскает за собой невыспавшийся психопат, который с места в карьер хочет ее сожрать, потому что чертовски голоден, голоден до девушек, вообще голоден до нее, потому что он как черная дыра, которая всасывает в себя все вокруг, даже свет, брезжащий рядом с ним. Так я иногда себя чувствую. Ну вот опять, приехали. Мы с ней даже не знакомы, а я уже мысленно разделываю ее, как курицу на ужин.
Иногда мне хочется стать Микро, потому что Микро — убежденный пещерный человек. Любой другой боится себе в таком признаться: что с большим удовольствием остался бы в своей пещере, ведь все предпочитают стоять на свету, а пещерными людьми становятся случайно или по недосмотру. Вечно твердят, что безработные они «только временно, и в виде исключения», и совсем не радуются, что не приходится сейчас выполнять какую-то там идиотскую работу, которой окончательно уничтожают свое и без того уже еле заметное «Я».
А Микро убежден, что быть пещерным человеком — привилегия, и вообще каждый приличный человек должен считать, что, когда не надо работать, это привилегия. Да и черт с ним, я пещерным человеком быть не желаю. Все это так, из области рассуждений: «хотел бы я быть…» Приятные разглагольствования, которые согревают душу, держат в узде, успокаивают.
А еще я радуюсь, что не стал пещерным человеком, как прочие люди радуются тому, что у них есть работа, иначе будет уничтожен и раздавлен: кто теряет работу, чувствует себя одиноким и начинает задаваться ненужными вопросами, что в итоге сбивается с пути истинного, ибо каждый, у кого работы нет, начинает думать всякие глупости, мнит себя философом и лишь донимает окружающих пустой болтовней и ничтожностью смысла, который лично он находит в жизни. Лучше бы прочел пару хороших книг или отправился бы в дальнее путешествие и тем проветрил бы или даже разорвал свой тесный кокон.
Но все это не имеет никакого отношения к Микро. Микро — почетный гражданин пещерных городов, который влачит свиноподобную жизнь, книги не читает и никогда не проветривает свой кокон. Иногда мне кажется, что Микро по ходу просто изобретает форму существования. Новую разновидность гуманоидов, которая завершит свой путь в каком-нибудь тупике эволюции или же, наоборот, проложит путь человечеству третьего тысячелетия.
Я могу до бесконечности прокручивать в голове, как мало разумного делает Микро и что он за заблудшая медуза, на самой грани тяжелой болезни или уже за этой гранью. Я не знаю. Он это контролирует, и понятия не имею, какими силами, потому что питается только тестом пиццы и шоколадом, а в комнате у него совсем нет кислорода.
Он выживает как таракан при ядерном взрыве. Возможно, он прототип новой расы, которая когда-нибудь совершит скачок к высшему интеллекту. А умники тем временем, вовсю напрягая мозги, как бы поздоровее питаться, и подыхают, интересуясь исключительно азиатскими травяными чаями.
Та еще мысль: что больной, возможно, сделает для развития человечества больше, чем здоровый. Чем тот, кого сегодня считают здоровым. Больной сегодняшнего дня — здоровый завтрашнего. Или что сегодня болезнь, завтра станет нормой. Как там было? Годится и то, и это, но слова не мои. Я их где-то прочитал. Старые мысли. Ах да, я прочел это у Блэйза Кендрарса, в «Мораваджин».
Но причина, почему Микро вроде как мой друг, отнюдь не тот факт, что он, возможно, основоположник новой цивилизации. Мне в ней ничего не светит. Причина в том, что хотя он и назначил девушке свидание, но скорее всего будет не против, если я попытаюсь ее поцеловать. Да он только рад-радехонек будет, что не придется делать это самому. А я как раз подоспею вовремя, чтобы взять на себя грязную работу: прекрасный симбиоз взаимного использования. Сие есть основа любой дружбы.
Микро всегда спешит уйти, когда дело доходит до контактов с людьми. А ведь они иногда случаются. Микро вообще ни с кем не знаком, думаю я, а потом вдруг появляется девушка и говорит «Привет», или какой-нибудь другой пещерный человек, похожий на Микро, и они жмут друг другу руки и друг другу кивают. Но самое позднее через пять минут Микро встает и берет свою куртку. Всякий раз, когда мы вместе куда-нибудь ходим.
Не важно. Хорошо, что не надо думать, идти или нет, лучше еще посидеть. Если кто-то заговорит с Микро, я сразу пойму, мы скоро уходим, и меня это вполне устраивает. Все равно уже скоро настанет момент, когда без разницы, идти или оставаться. Вообще не бывает истиной причины уйти или остаться. Поэтому мы садимся на ночной автобус, смотрим в ночь и слушаем музыку, еще гремящую в ушах. Вставая, я вяло поднимаю руку, и Микро издает в ответ какой-нибудь звук или делает какой-нибудь микрожест. И я выхожу.
Я стою посреди улицы, глядя вслед автобусу Окна у него совершенно запотели, и, удаляясь, он напоминает рождественскую вечеринку на колесах: освещен изнутри и стекла запотели, потому что в автобусах и летом окна не открываются, и воздух внутри заканчивается так же быстро, как в закрытом пластиковом мешке.
27. Пчелы. Пекло. Слюна
Моя улица. В магазинах еле теплится свет. Такой, знаете, призрачный свет, в сонном режиме. Фонари освещают только тротуар, и сама улица похожа на длинный стебель. Меланхоличные светильники, всегда согнутые, с длинными шеями будто жирафы, а из голов льется морось-свет, который они будто сплевывают на асфальт. Наверное, чтобы машинам было легче скользить, думаю я. Свет из кремовых соплей — шур, шур.
Здесь, на углу когда-то стоял секс-шоп, и на нем постоянно переливались лампочки, пульсирующие звезды и разноцветные кружки, которые крутились и вертелись: дворец бодреньких раскаленных нитей. Сейчас его нет. На его месте сейчас офис фирмы, с большим количеством стекла и стали, и по ночам тут теперь скучный полумрак. Настоящий свет исчезает за яркими красками и разными прибамбасами за дискотечной машиной прошлого, зеленого, желтого, которые вечно зазывают: «Эй, люди, сюда, идите к нам, не важно, днем ли или ночью», что по дороге домой бывает приятно, даже когда ты на улице один. Наедине со светом.
Закуток игровых автоматов еще пульсирует электрическими цветами, которые то распускаются, то закрываются, а в витрине секс-шопа еще есть неоновая женщина, с мигающими красными, как гранатовые зерна, сосками. Тоже мне оазис! Остальные спят. Жилые дома, и хозяйственные магазинчики, и аптеки. Тсс, тсс, говорят они. Иди своей дорогой. Иди скорей домой, ложись в кровать! У меня пропало желание, хотя в постель мне и хочется. Ведь огни зовут меня, хотят, чтобы я остался, задержался хотя бы еще секунду! Немножко поразвлекся! Но если фонари зовут, не желают меня отпускать, то я с удовольствием иду домой и ложусь в постель, как после вечеринки, с которой я ушел на самом интересном месте — счастливым.
Пара силуэтов крадется вдоль стены, руки в карманах, головы опущены. По другой стороне улицы широким семимильным мужским шагом идет женщина. Она смотрит прямо перед собой. Мимо нее пробегает мужчина, скрюченный словно пес. Ну и скареда же ты, город, думаю я. Больше света, больше движения! Разные города отвердевают по-разному. Шлаки бурлящей под ними лавы, жаркие, светящиеся.
Мне поначалу в Париже казалось, что под городом скрыто светящееся, раскаленное пекло, которое вбирает в себя весь прочий свет, и через трубы и шахты просачивается наверх. Огромная светоносная магма, совсем близко у меня под ногами, а мой мир, здесь, наверху, очень тонкий, хрупкий затвердевший и охладившийся ровно настолько, чтобы по нему ходить.
На решетках метро я еще и ощущал вибрацию, будто там, внизу, медовая лава, которую собирают в подземелье бесчисленные пчелы, а после натирают до жара. Жужжание и свет поднимались ко мне наверх сквозь поры города. Я был почти благодарен толстому камню и асфальту, щебню и граниту, и всему, что там еще нас разделяло. Большой щит между мной и преисподней.
Наверное, все дело в желтом свете, оранжевом свете французских улиц, будто в фонарях и лампах горят куски угля, и в ресторанах и барах, тоже чтобы все стало мягче и нереальнее, как при высокой температуре.
Другое дело немецкие фонари — бледный свет магнезии, никаких тебе пчел, никакой тебе лавы. И никакие странные живые существа под землей не работают. Только машины в больших цехах и на сварочных работах. Ведь постоянно находится что улучшить. По мне, так ночь на немецкой улице всегда пахнет утренней сменой или ночной сменой… всегда какой-нибудь сменой. Всегда работой. Но чего ради? Этот свет выжимает всю органическую радость. Он такой голый, что отпугивает даже полумертвых джанки. Такая в нем жесткая нагота, что под ним остаются лишь турки, потому что любят все суперскудное. Тут у них все веселье и начинается. Только камни и пыль, и мертвые деревья, все враждебное жизни, как анатолийская горная деревушка.
На тротуаре стоят двое таких, в пальто из верблюжьей шерсти, чистенькие, как перед конфирмацией, припарковали свой золотистый «бенц» у обочины, болтают, поигрывают четками для молитв и ключами от машины. Они бормочут свое низкое «ю-ю» и смеются. Единственные, кто еще вносит жизнь в опустевшие немецкие города, среди заброшенных гостиниц на час, между блэкджеком и рулеткой у Моники, и одинокой забегаловке «У Руди» на углу. Странная жизнь дна, шаурма и золотые цепи, импорт-экспорт и электроника в кредит, овощи и видеофильмы. Сплошь мясо и золото, и карманные калькуляторы. Такого никто не выдержит, размышляю я, а потом вдруг снова завидую этому дну, этому миру один на один. Голому миру. Тому, у которого есть всего только один стиль, один-единственный.
На пути у меня всегда ломбард Катца. Десять лет, а в витрине все то же. Лампы для детских и радиобудильники первого поколения, дешевые кварцевые часы и девчачьи побрякушки. Всегда рассматриваю их с удовольствием. А рядом небольшая закусочная: моя волшебная лавка, врата в иной мир. Эта крохотная турецкая забегаловка открыта круглые сутки. На витрине — кучки старого печенья, а внутри пористый паркет, два холодильника и одна охлаждаемая витрина. Продают только шоколад, мини-пицца и пироги глубокой заморозки. Перед зеркалом расчесывает волосы потаскушка, вторая покупает себе кусок размороженного чиз-кейка. Его заворачивает в фольгу симпатичный старикан. Затем он готовит ей какао: наливает из автомата, на котором большими буквами написано: «Шокоматик». Автомат смешивает какао из сухого порошка и выплевывает его в широкий и низенький пластиковый стаканчик, от которого потом поднимается пар. Наверху висит прейскурант. Он огромный, и в нем только названия блюд, которых нет. На немецком, английском и турецком. Но нет ни шаурмы или бурека, ни сандвичей или консоме. Только то, что на прилавке, и этот до одури горячий какао, на который еще долго приходится дуть. В заведении веет приятной прохладой и нет никаких запахов. Только от деревянного пола распространяется слабый запашок пропитанных жиром досок из давным-давно вырубленного леса.
Теперь перед узеньким настенным зеркалом другая шлюха причесывается. Ее подружка, слегка раскачиваясь, обеими руками копается в сумочке. Чуть дальше, позади, находится ширма, этакая циновка, но только сплетенная из макаронин-прутьев древесины. Из-за нее выходит старикан, если нужно кого-то обслужить, а когда кто-то заказывает больше одной вещи, появляется его жена, вытирает руки о передник и начинает ему помогать. Сколько раз я спрашивал себя, что там, за этой ширмой, и воображал, что за ней тоже есть дверь, но выходит она в переулок, по которому через пыльную горную деревушку бегут козы. И только старик, со своими длинными волосами, и его толстая жена могут проходить в нее — на другую сторону.
Снаружи на двери красуется сердцевидная наклейка. «Tulip Мооn», написано на ней. Обе буквы «О» представляют собой две пары губ, как на Бонне, этом старом автомобильном стикере. И что же это за Мун? Сестра мультяшной Сейлормун из сериала «Луна в матроске»? На наклейке? Или же это имеет отношение к наркоманам? К цветам? К малолеткам девочкам, которых как раз сейчас где-то трахают? «Tulip Мооn» — тюльпановая луна? Сойдет за название бульварной газетенки? Иногда я счастлив найти по дороге домой что-нибудь подобное. Что-нибудь, выходящее за рамки тоскливого однообразия.
Старик смотрит на меня, и даже турки прекращают свою болтовню. Чего этот тип стоит и заглядывает в заведение? Слишком опрятен для наркомана. Что, естественно, вызывает недоверие — мужчина, коротко стриженный, один, и явно не собирается ничего покупать. Вот что мне нравится в этих турках: если у тебя нет мобильника, если ты не выклянчиваешь пару марок, не таскаешь с собой поношенный рюкзак и не держишь на коротком поводке ободранную псину — так вот, если ты просто стоишь и смотришь, они тут же принимают тебя за психа. Только шлюхам все до фени, и они, спотыкаясь, подваливают ко мне, дабы выяснить, стоит у меня еще или нет.
Иногда мне противно идти домой. Мне нужен мой собственный тоннель: залез в капсулу из бронированного стекла на резиновых противоударниках, набрал код пункта назначения на светящихся клавишах, и вперед, — по каналам, через лаву, прямо домой. А в комнате стоит невидимая кабина. Из нее я и выхожу.