Фосфор: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вообще вся эта дрянь из аптеки сводит с ума куда сильнее любой настоящей дури. Откуда берется столько людей, склонных к истерике, страдающих клаустрофобией, апатией и полной паранойей? Да от этих мини-коктейлей в дурацких пилюлях. Наверняка все дело в них. Парочку на завтрак, еще парочку днем, ну и вечером тоже не повредит. Никто эту таблетную дурь еще толком не изучил, а ведь черт его знает, что за смесь вы за целый день глотаете. А за толику кокаина, пожалуй, сразу в тюрягу. Так вот сегодня обстоят дела. Вместо приличных домашних баров у нас теперь аптечки, коллекции дешевых таблеток, от которых крыша едет и начинаешь разговаривать как персонаж из плохого фильма.

Ну и крепко же он спит! Приходит в себя от медикаментозного бреда. Или же действие колы вдруг разом прекратилось. Я сую руку в карман его куртки. Неужели карманные воры действительно тренируются на куклах, к карманам которых крепятся колокольчики? Вот, нащупал: хрустящая облатка с дырками — отверстия от выдавленных таблеток.

И еще что-то, на ощупь напоминающее пробку. Нет, я ни перед чем не остановлюсь. Все на выброс. Другой карман я тоже опустошаю и все без исключения выкидываю. Во сне он дергается, и я застываю на месте с его барахлом. И правда, плохой получился бы фильм, если бы он меня застукал со всем его месячным запасом в руках.

Но он лишь нервно бормочет:

— У меня есть ключ!

И тут же снова затихает. Посмотрим, не смогу ли я раздобыть ему подходящий Е. Если мы разделим, фиф-ти-фифти, лучше ведь будет.

Посмотрим, что выйдет с Е. Я ведь поклялся никого больше не уговаривать на дурь. Может плохо кончиться. Как с Хорровитцем. Он изучал в то время космотехнику, и я подумал, ему не помешает расслабиться. Ну и принес ему ЛСД. Немного. Так, просто чтобы комфортно провести вторую половину дня — и настоящим галлюциногеном-то не назовешь — легенький совсем.

И вот глотает он эту штуку (я целых полчаса умасливал его не дрейфить), потом бледнеет вдруг на глазах и рвется на улицу. А потом мы восемь часов бродили вдоль Ландвер-канала, через парки и промзоны, что уж никак на отдых не походило. Полная истерика при попытке сохранить спокойствие. Бедняга Хорровитц и правда испугался, что взлетит.

И зачем тогда изучать космотехнику? Что он, собирался лишь сидеть внизу, слушая, как астронавты кричат «Хьюстон, Хьюстон»? И все это время мне приходилось придумывать самые скучные вещи, а ведь меня распирало со смеху, и я думал: какое лето, и столько всего случилось, столько разных историй в голове, дурацких, хороших, которые можно обсуждать до бесконечности, с легкостью идиотов, закинувшихся старым добрым ЛСД.

Но Хорровитцу требовалась скука, мертвечина, которая давит на мозги и утомляет. Сама серость нашей жизни, во всей красе — вот что ему требовалось для успокоения, он-то полагал — это реальность. Я едва не заорал на него: «Ты, кретин, реальность — это то, что ты видишь, то, что хочешь видеть, а не вся та грязь, которая день за днем действует тебе на нервы. Мужик, пусти ее в себя, лизерговую кислоту, или как там называется чудо-вещество, которое пихают в ЛСД». Но Хорровитц отличался сверхчувствительностью, как невротик, которого нужно постоянно успокаивать.

С Хорровитцем я явно дал маху. Хотя для него все было не так уж плохо, как мне кажется — впоследствии все обошлось. Но плохо для меня. Убить восемь часов первоклассного настроения, изображая депрессию, заставляя себя думать обо всем, что тянет тебя вниз, по той лишь причине, что парень именно эту дрянь считал твердой почвой у себя под ногами. Все до боли скучное он считал основой бытия.

Куда больше его бы порадовало, если бы я почитал ему брошюрки АОК или «Бэкерблюм». «Миди и Цини» — уже чересчур. Таким образом, он обломал мне кайф от прекраснейшего из всех наркотиков. И это чудеснейший из всех утратил свою прелесть. Я знаю, никогда не угадаешь, что человек выносит, а что нет. И что за идиотские мысли возникают у него в голове, если он чего-то не переносит и к чему это в итоге приводит. Но история с Хорровитцем — дело давнее. Для Микро надо разок сделать исключение.

— Просыпайся, малыш, — кричу я ему в ухо. — У нас назначена встреча со сладенькой мышкой. Под часами Всемирного времени. Шевелись давай. Завтрак за мой счет. Есть тут одно местечко, там получишь и колбаски, и пирог, и колу. В любом количестве.

Микро потирает уши и ползет к туалету.

— И помойся хоть, неряха, а не то опять на тебя все осы слетятся.

Для ос и букашек и вообще для всех летающих и действующих на нервы насекомых Микро является чем-то вроде сладкой посыпки для пирога. Я уж подумываю, может, ему нужно натереться лосьоном Огурца.

29. Топ. Черничная девчонка

Девушка стоит под часами. Она и правда под ними стоит, а не мечется из стороны в сторону и не проходит изредка мимо, дабы посмотреть, не появился ли уже кто-нибудь. Стоит на месте, сунув руки в карманы. Издали она по-прежнему чертовски классно выглядит. Картина эта останется, словно фотка на память. Моментальный снимок. Иногда выходит так, что он остается. Что-то во мне заставило нажать на кнопку. Я это чувствую. Хочу этого. Вообще-то фотографической памятью я не обладаю, но есть у меня в голове несколько ясных картинок, кристально четких картинок, которые останутся со мной навсегда.

Перед тоннелем на американских горках горит красный фонарик. Но мне совсем не страшно. Или же день на Остзее: передо мной лежит жареная рыба, а за спиной — киоск с раскрашенной разными цветами решеткой, в котором можно взять рыбу, соль и салфетки, жесткие, как картон. О таких вот вещах я помню. И осознаю я это в тот самый миг, когда они превращаются в фотографию, в застывший образ. Без картинок я забываю куда более важные события. Например, как я лишился девственности. Или самый первый, настоящий, жаркий поцелуй. Правда, не помню. Или как я сломал ногу. Помню еще, как именно, но перед глазами ничего не возникает. А вот снимок девушки теперь есть. Она стоит в отдалении, и я не знаю, какая она в жизни. Странной же логикой руководствуется мой мозг. Слегка шизонутые у меня мозги. Кстати, хорошее имя — Шизо, на случай, если наступит время, когда станут давать имена мозгам.

На Микро надета чистая футболка, штаны из светлой ткани от «Кархартта» и клетчатая безрукавка. Вещи умершего Оливера. Выглядит он явно как приезжий, не из нашего города. Скорее эдакий стиляга из провинции. Я сунул его в душ вместе с его старой одеждой, иначе он ни за что не снял бы свои вонючие тряпки.

— Привет, — обращается он к девочке.

— Привет, — отвечает она сухо и целует его в обе щеки.

— Здравствуй, — говорит она мне. — Как жизнь?

Меня она не целует. Ну и ладно, уже то радует, что сказала «Привет» не на каком-нибудь неудобоваримом диалекте. Так рад, что захрюкать можно. То и дело ведь натыкаешься на них.

— Здравствуй, — отвечаю я ей. — Мы хотели взять тебя с собой на стадион, завтракать.

Она не знает, где это, и я объясняю ей по дороге. И вот мы на месте.

Стадион тянется вдоль трамвайной линии «Хакешер-маркт». Заросшие беговые дорожки с едва заметной разметкой. Имеется узкое длинное строение с раздевалками и инвентарем, во всю его длину тянется серый коридор с маленькими комнатушками по одну сторону. Площадка огорожена забором и высокими деревьями, очень высокими деревьями, над которыми парит сияющий шар телебашни. Мы так близко от него, что он парит прямо над нами. Он склоняется к нам над высокими деревьями, этакое футуристическое небесное тело, а мы сидим в сорняках.

Пара студентов продает завтраки в небольшом буфете, а мы занимаем одну из скамеек и достаем коробочки с плавленым сыром, маленькие кексы с джемом, сосиски и еще четыре бутерброда с арахисовым маслом и «Нутэллой» — последние лежат перед Микро. Микро глядит на свои бутерброды, а я гляжу на девушку. Зеленые глаза с коричневыми крапинками. А пока мы шли, мне подумалось, что у нее, наверное, повреждено бедро, так, слегка, будто она едва заметно прихрамывает, как чернокожие баскетболисты из лени.

Вот так я начинаю влюбляться. В такие вот незначительные мелочи. Они-то и осложняют мне жизнь. Разве тут поешь? Бред какой. Не могу же я просто жевать свой завтрак, когда напротив сидит она. Два парня, которые вычавкивают ей комплименты. Трудно, очень трудно. Что же мне?.. Но уже слишком поздно. Я втюрился, втрескался по уши.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.