ВВЕДЕНИЕ В ЯЗЫКОЗНАНИЕ (Курс лекций): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Основываясь на опыте ностратических исследований, которыми в настоящее время контролируется уровень изучения отдаленного родства языков, подвергаются строгой проверке разнообразные гипотезы в этой области. В результате подобного анализа стало ясно, что наряду с ностратической макросемьей, по-видимому, существует америндская макросемья, включающая многие, но не все семьи индейских языков Америки, и австротайская макросемья, включающая паратайскую (тайские и некоторые другие языки Юго-Восточной Азии) и австронезийскую (или малайско-полинезийскую) семьи. Хотя обе эти макросемьи значительно моложе ностратической, их существование пока еще строго не доказано и, следовательно, остается гипотетическим.

Помимо ностратической строго доказано существование лишь еще одной семьи, получившей название сино-кавказской. В нее включаются северокавказская (распадающаяся на нахско-дагестанские и абхазо-адыгские языки; сюда же относятся хуррито-урартские и хаттский языки Древнего Востока), енисейская (кетский, котский и др.) и сино-тибетская (китайский, тибетский, бирманский и др.) семьи. Выявлены регулярные звуковые соответствия, связывающие эти три семьи, предложена реконструкция и выделен достаточно большой корпус морфем праязыка. Важно, что прародина сино-кавказских языков локализуется на Ближнем Востоке, то есть там же, где и прародина ностратических языков. Сино-кавказская семья несколько моложе ностратической: распад ее праязыка может быть отнесен к IX-VIII тыс. до н. э. Особый интерес для историков представляет тот факт, что предки сино-кавказцев, а позднее северокавказцев вместе с носителями ностратических языков играли важнейшую роль в становлении древнейших культур Ближнего Востока и их распространения за пределы первоначального очага возникновения.

В этой связи крайне интересным оказывается то обстоятельство, что с носителями китайского языка, входящего в сино-тибетскую группу этой же макросемьи, обычно связывают создание цивилизации долины Хуанхэ, которая, в конечном счете, оказывается связанной с ближневосточным культурным центром. По сведениям, представленным С.Л. Николаевым, с сино-кавказской семьей связана также семья надене в Северной Америке. Слабая сравнительно-историческая изученность языков этой семьи не позволяет пока установить ее точное место в макросемье, хотя в обоснованности ее объединения с тремя другими сино-кавказскими семьями сомневаться не приходится. Вероятно, учет данных языков надене «удревнит» сино-кавказскую хронологию и сделает ее сравнимой с ностратической.

Важное место в исследованиях занимает разработка проблем, связанных с культурно-исторической интерпретацией новых данных компаративистики. Подобная проблематика распадается на ряд тем: исследование языковых контактов между носителями отдельных языков и языковых семей и на их основании исследование контактов между соответствующими народами и их культурами, определение уровня материальной культуры носителей того или иного праязыка, выявление временной и пространственной локализации праязыков и многое другое. Появление ностратической и сино-кавказской теорий стимулировало разработку этих тем для различных хронологических уровней.

Крайне важным представляется анализ словарного состава праязыков с целью реконструкции материальной культуры их носителей. Такая работа проведена для двух ветвей сино-кавказской макросемьи: северокавказской и сино-тибетской. В обоих случаях удалось продемонстрировать неолитический характер культуры носителей этих праязыков, о чем свидетельствует наличие в них особой земледельческой и скотоводческой терминологии, названий для многих орудий, металлов и т.д. Проанализированы существенные фрагменты афразийской культурной лексики. Продолжается изучение культурной лексики ностратического праязыка.

Плодотворно изучаются в настоящее время также вопросы контактных связей между макросемьями и их дочерними языками. Специальному анализу были подвергнуты, например, связи афразийских и северокавказских языков. При этом выяснилось, что праязыки этих двух семей (древнейших представителей соответствующих макросемей) не контактировали друг с другом, хотя оба они локализуются в Передней Азии. Лексических схождений между этими праязыками почти нет за исключением небольшого числа сближений в области базисной лексики. Языковые, а, следовательно, и культурные контакты между этими языками начались уже после распада не только афразийского, но и северокавказского единства.

С восточнокавказскими языками, по-видимому, независимо друг от друга контактировали семитские, чадские и кушитские языки, а с западнокавказскими - только ливийско-гуанчские. Важным обстоятельством при этом является отсутствие лексических совпадений между египетскими и кавказскими языками. На основании этого и ряда других соображений допустимо предположение, что указанные контакты имели место в северных районах Передней Азии в V-IV тыс. до н. э. Существенным представляется также то обстоятельство, что языковое и культурное влияние не было односторонним, скажем, из афразийских языков в северокавказские или наоборот. Заимствования шли в обе стороны, отражая обширные и тесные связи между этими языками и взаимовлияние соответствующих культур.

Изучались также контакты северокавказских языков с двумя другими ностратическими семьями: индоевропейской и картвельской. Контакты между ними начались несколько раньше: в этих случаях лексические сближения наблюдаются на уровне праязыков. После их распада контакты в обоих случаях продолжались. Известны восточнокавказско-картвельские сближения (древних схождений с западнокавказскими языками практически нет); специально изучались кавказские заимствования в отдельные группы индоевропейских языков. Направление заимствований в обоих случаях было, в отличие от связей с афразийскими языками, преимущественно из кавказских языков. Подобное обстоятельство лишний раз подчеркивает важность данных кавказских языков и их древнейших состояний для изучения древнейшей истории Востока. Наличие северокавказских заимствований в индоевропейский праязык служит серьезным аргументом в пользу широко дискутируемой в современной науке гипотезы о том, что прародина индоевропейцев локализуется в Передней Азии.

В результате исследований подобного рода вырисовывается довольно сложная картина взаимодействия языков Передней Азии в VI-IV тыс. до н. э., когда на этой территории активно контактировали народы, говорившие на ностратических и северокавказских языках. Важной особенностью подобных контактов является тот факт, что в них участвовало преимущественно неолитическое население региона. Более древние связи пока не обнаружены.

Одновременно или несколько позже, чем переднеазиатский центр контактов в древней Азии, существовала еще одна зона контактов, захватывающая ностратические и сино-кавказские языки. В эту зону включаются также австронезийские языки, входящие в австротайскую макросемью. Данных об этой зоне контактов известно существенно меньше. Выявлено определенное число лексических сходств между дравидийскими и сино-тибетскими языками. Есть основания считать, что имелись контакты между дравидийскими и австронезийскими праязыками. Специально изучается культурная лексика, общая для сино-тибетских и австронезийских языков. Анализ подобных попарных схождений позволил выделить небольшой список слов, представленных одновременно во всех трех праязыках. К сожалению, пока не удается проследить направление и источник заимствований. Неясно также, входили ли в эту зону контактов слабоизученные австроазиатские языки. Однако само существование подобной зоны контактов сомнения, по всей видимости, не вызывает. Возможно, что именно с ней связано возникновение южногималайского центра становления производящего хозяйства. При этом участие в нем народов, говоривших на ностратических и сино-кавказских языках, ясно указывает на переднеазиатское культурное влияние.

Как показывает изучение древнейшего родства языков, ностратический праязык не представляет собой некое полумифическое образование неясного статуса или "первичный язык человечества", как предполагают некоторые критики этой теории. Он является такой же реальностью, как, скажем, славянский или германский праязыки, стоящие в ряду подобных им реконструкций, отличаясь от них только большей древностью.

В этой связи уместен вопрос о том, существуют ли какие-либо связи между известными древними макросемьями. Ответить на этот вопрос пока крайне трудно. Дело в том, что сравнительно-историческое языкознание не располагает методикой, позволяющей продемонстрировать отсутствие родства двух сопоставляемых языков или семей. Поэтому нельзя отвергать возможность родства между ностратическими и, скажем, сино-кавказскими языками. Известно определенное число морфем, совпадающих в этих, а в ряде случаев представленных также и в других макросемьях. Ряд подобных сходств, по-видимому, не может быть случайным (звукоподражания и т.д.): он указывает на возможность более глубокого родства или ранних языковых контактов.

4 СИНХРОНИЯ И ДИАХРОНИЯ

В XIX в. достойным объектом лингвистики как науки считали древние языки и поиски “праязыка”. Изучение живых языков предоставляли школе, резко отграничивая эту область от науки. Успехи диалектологии, описывающей живые говоры, изучение языков народов, живущих в колониальной зависимости, и потребность в более серьезной постановке преподавания родного и иностранных языков выдвинули перед лингвистами новые задачи: создать методы научного описания данного состояния языка без оглядки на его происхождение и прошлое.

Практика вызвала и теоретическое осмысление. Крупнейшие ученые конца XIX начала XX в. - Ф.Ф. Фортунатов, И.А. Бодуэн де Куртенэ, Ф. де Соссюр и другие - выдвинули теоретические основы научного описания данного языка в данную эпоху. Ф.Ф. Фортунатов разработал принципы описательной грамматики, И.А. Бодуэн де Куртенэ разделял лингвистику на статическую (описательную) и динамическую (историческую), различая в фонетике и грамматике явления сосуществования (Nebeneinander - “рядом друг с другом”) и последования (Nacheinander - “следом друг за другом”). Но, пожалуй, наиболее подробно рассмотрел этот вопрос Ф. де Соссюр.

Основной его тезис состоит в том, что “в каждый данный момент речевая деятельность предполагает и установившуюся систему, и эволюцию; в любую минуту язык есть и живая деятельность, и продукт прошлого”. Отсюда вытекает идея синхронии и диахронии.

Синхрония (от греческого syn - “совместно” и chronos - “время”, т. е. “одновременность”) представляет собой “ось одновременности, касающуюся отношений между сосуществующими вещами, откуда исключено всякое вмешательство времени”, а диахрония - “ось последовательности, на которой никогда нельзя увидеть больше одной вещи зараз, а по которой располагаются все явления оси со всеми их изменениями”.

Для иллюстрации этих положений возьмем две эпохи русского языка - древнерусскую и современную.

В древнерусском языке краткое прилагательное и однокорневое существительное собирательное различались конечными Ъ и Ь. Таким образом, установилась новая синхрония (горизонтальная ось), сохранившая прежнее отношение, но выражается оно иначе благодаря тому, что по диахронии (вертикальная ось) гол-ъ превратилось в гол, а гол-ъ - в гол'.

Другой аналогичный пример приведем из французского языка

Третий пример из английского языка

Синхрония - это как бы горизонтальный срез, т.е. состояние языка в данный момент как готовой системы взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов: лексических, грамматических и фонетических, которые обладают ценностью, или значимостью (valeur де Соссюра), независимо от их происхождения, а только в силу соотношений между собой внутри целого - системы.

Диахрония - это путь во времени, который проделывает каждый элемент языка в отдельности, видоизменяясь в истории (от греческого dia – «через» и chronos – «время», т. е. «разновременность»).

Таким образом, по де Соссюру, синхрония связана с системой, но изъята из отношений времени, диахрония же связана с временем, но изъята из отношений системы. Иными словами: «...диахрония рассматривается как область единичных явлений, а язык как система изучается лишь в сфере синхронии. Иначе говоря, развитие языка изображается как изменение лишь отдельных единичных явлений, а не как изменение системы, тогда как система изучается лишь в ее данности в определенный момент...».

На основании такого понимания Соссюр делает вывод, что синхронию и диахронию в языке должны изучать две разные науки.

В чем здесь прав и в чем не прав Соссюр?

Прав он в том, что синхронический и диахронический аспекты в языке - реальность и их следует различать; что практически “синхронический аспект важнее диахронического, так как для говорящей массы только он - подлинная реальность”.

Действительно, всякий “говорящий” на данном языке находится в сфере синхронии, он относится к данному языку как к послушному орудию, механизм которого ему надо знать, чтобы удобнее им владеть, и ему нет никакого дела до исторической фонетики, исторической грамматики и истории слов. Эти сведения могли бы только помешать его практической заинтересованности в языке. Тот, кто называет лошадь «лошадью», а собаку «собакой», вряд ли выиграет, если узнает, что первое слово заимствовано у тюркских народов, а второе - у иранских, или, тем более, если он узнает, что разговорное слово кавардак – «беспорядок» в казахском языке (откуда оно заимствовано) значит «кусочки жареного мяса». Такие знания могут в ряде случаев лишь сбить с толку говорящего и помешать ему правильно выражать свои мысли. Что дает говорящему для владения языком знание того, что раньше было не «столам», а «столомъ» (дат. п. мн. ч.) и не «столов», а «столъ» (род. п. мн. ч.)? Почти ничего. Даже такой простой факт, как то, что слова «гнезда», «звезды» писались до 1917 г. через Ѣ, не нужен говорящему (и пишущему).

В такой постановке речь идет только о пользовании языком и о систематизации его функционирования в описательном языковедении, а не о познании его развития.

При любом изучении мы не можем забывать, что основное требование диалектики в науке состоит в том, чтобы изучать явления и в связи, и в развитии. Разрыв синхронии и диахронии, провозглашенный Соссюром, дважды нарушает это положение. Ибо его синхроническое изучение языка рассматривает явления в связи, но вне развития, а диахроническое изучение рассматривает явление в развитии, но вне связи. Справедливо, в ответ на это И. Смирницкий писал: