Портрет художника в старости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но это было потом, а пока Том отправился назад в Сан-Франциско, намереваясь поговорить с Фрэнсисом Бретом Гартом, еще одним американским прозаиком с международной известностью, чтобы выяснить, как же все-таки живут преуспевающие писатели и что нужно, чтобы стать одним из них. Кроме того, ему хотелось побольше узнать о дружбе и сотрудничестве Брета Гарта с Сэмюэлом Клеменсом. Том Сойер слышал, что в свое время Брет Гарт, может быть, самый читаемый литератор в стране, редактировал журналы и помог Клеменсу в его первых просторечных побасенках — помог, правда, недостаточно, как впоследствии, уже будучи взрослым, вынужден был признать Том. У нашего путешественника не было сомнений, что одно упоминание имени Том Сойер распахнет перед ним все двери и мистер Брет Гарт будет счастлив познакомиться со знаменитым героем романа Марка Твена, который зарождался благодаря его наставничеству.

Увы, Тому не повезло и на этот раз: он опоздал.

В редакции сан-францисского „Оверленд мансли“ крайне удивились, когда Том представился и объявил о цели своего визита. Брет Гарт отличался тем, что был первым редактором этого журнала и напечатал в нем яркие образцы нового реализма Западного побережья — рассказы „Счастье Ревущего Стана“ и „Изгнанники Покер-Флэта“. Некоторые старики прямо-таки гоготали, когда он расспрашивал их о мистере Брете Гарте. Оказалось, что тот давно сбежал из Сан-Франциско в Чикаго, где ему обещали высокооплачиваемую редакторскую должность и часть акций „Лейксайд мансли“, тоже литературного ежемесячника. Сбежав из Сан-Франциско, Брет Гарт сбежал и от толпы разъяренных кредиторов, которым он не имел ни средств, ни желания платить. Пижон был, хвастался тонкими вкусами и большими запросами.

Том был так огорчен, что какая-то сердобольная личность сказала, почему бы ему не попробовать поговорить с Амброзом Бирсом. Том смутно соображал, кто это такой, но потом, наведя справки, узнал, что даже англичанин Чарлз Диккенс восторгался им. Следовательно, мистер Бирс — желанная персона.

Вот наконец-то удача, подумал Том, разведав, что Бирс недавно вернулся в Сан-Франциско после четырехлетнего пребывания в Англии. Но удача скоро испарилась. Печального одинокого вдовца высоко чтили за фантастический „Случай на мосту через Совиный ручей“ и пронзительную повесть „Чикамога“, где глухонемой мальчик, играющий в солдатики, не понимает, что бушующая вокруг него Гражданская война — настоящая, а не плод его воображения, но, возвратившись домой, видит, что его мать убита. Бирс не хотел умирать в постели. И вот этот человек, всю свою взрослую жизнь посвятивший борьбе против ужасов войны, в семидесятилетнем возрасте отправляется в Мексику, чтобы своими глазами увидеть революцию, поднятую Панчо Вильей против деспотического правительства, и пропадает там без вести.

„Блин, — подумал Том. — Не везет так не везет“.

На его месте другой молодой человек, слабак, наткнувшись на непреодолимые препятствия, давно отказался бы от дальнейших поисков. Но не таков Том Сойер. Он враз загорелся, когда ему сказали, что есть такой прогрессивный реалист Фрэнк Норрис и что он живет здесь, в Сан-Франциско. Подфартило, подумал Том. Фрэнк Норрис, видный проповедник нового реализма среди „разгребателей грязи“, автор выдающихся романов „Мактиг“, „Спрут“, „Омут“, жил спокойной семейной жизнью, находился в зените литературной карьеры и умер, как выяснил Том, от неудачной операции аппендицита. Ему было тридцать два года.

Тому ничего не оставалось, как ехать назад, на восток. „Поеду-ка я через Чикаго, — рассуждал он, — глядишь, разыщу там Брета Гарта, разузнаю у него, что это за ремесло такое — сочинительство, и о его дружбе с Марком Твеном“.

Но в редакции чикагского „Лейксайд мансли“, журнала, куда Брет Гарт сбежал от калифорнийских кредиторов и в поисках более высокого жалованья, тоже весьма удивились, когда Том назвал себя и объяснил цель своего приезда. Некоторые старики покатывались со смеху, слушая Тома, другие прыскали в рукав. Тому рассказали, что Брет Гарт оставался в Чикаго совсем недолго и, как ни странно, не принял редакторскую должность, на которую его наняли. Он не явился на торжественный, широко разрекламированный банкет, устроенный в его честь как нового рулевого в утлой лодчонке литературного ежемесячника. Вместо этого он, взяв с собой жену, переехал в Бостон, потом в Нью-Йорк, где вместе с Сэмюэлом Клеменсом начал работать над пьесой для Бродвея. Рассказывающие особенно напирали на то, что Том прекрасно знал сам: Клеменс — это имя реального человека, скрывавшегося под известным псевдонимом Марк Твен. Затем Тому поведали, что у всей этой комической истории с Бретом Гартом есть иронический поворот, вызывавший взрыв хохота у присутствующих. Владельцы журнала выписали Брету Гарту чек на 14 тысяч долларов — в качестве, так сказать, предварительной премии за его будущую самоотверженную службу на ниве отечественной журналистики и в знак того, как они ценят его. Четырнадцать тысяч отнюдь не малая сумма, тем более в старые добрые времена. Поскольку Брет Гарт на банкет не явился, дар не нашел адресата, и тот уехал из города с несколькими долларами в кармане.

Ни мистера Гарта, ни мистера Клеменса Том в Нью-Йорке не нашел. Мистер Клеменс давно продал свой хартфордский дом, несколько лет жил с семьей в Европе, затем поселился на Пятой авеню в Нью-Йорке. Чтобы выплатить последние долги, он снова поехал читать лекции, которые, по его признанию агенту, ему уже комом в горле стояли. Мистер Гарт ради денег тоже выступал с лекциями, которые он просто ненавидел, потому что презирал своих слушателей. Мистер Клеменс, тот хоть получал удовольствие от того, что его слушают с удовольствием. Мистер Гарт тем временем перебрался в Европу, бросив жену, с которой не захотел иметь ничего общего, и детей. Будучи за границей, Гарт получил консульскую должность в одном городке на востоке Германии, однако бесстыдно манкировал своими обязанностями и был переведен консулом в Глазго, но предпочитал проводить время не в служебном кабинете, а в литературных кругах Лондона, где его почитали больше, чем его соотечественников. В конце концов правительство нашло, что мистер Гарт не удовлетворяет требованиям, предъявляемым к государственным чиновникам, и он был уволен. Тогда мистер Гарт переехал в Лондон, где скандально сожительствовал, причем на ее деньги, с вдовой-бельгийкой, матерью девятерых детей. Пьеса, над которой он работал с мистером Клеменсом, провалилась. Оптимистические прогнозы на плодотворное творческое сотрудничество не оправдались. Очевидно, трения в совместном труде объясняют открытую неприязнь, которую с тех пор мистер Клеменс испытывал к мистеру Гарту. Когда Генри Джеймс стал расспрашивать Твена об их дружбе с автором „Счастья Ревущего Стана“, тот без стеснения брякнул, что мистер Гарт — отъявленный сукин сын.

Том узнал, что Генри Джеймс живет в Англии, как и Брет Гарт. Даже блестящий молодой талант Стивен Крейн, которого в Западном полушарии знали по романам „Мэгги — девушка с улицы“ и „Алый знак доблести“, тоже переехал жить в Англию. Ближе всех Тому показался Крейн, потому что был лишь немного старше его самого. Практически однолетки, быстренько подсчитал Том. Ему не стоило труда увидеть в именитом романисте долгожданный пример для подражания. Да, соображал Том, лучше всего сойтись с ним, писателем, близким к Джозефу Конраду и Генри Джеймсу, если, конечно, хочешь чему-нибудь научиться. Человек он важный и без дурных привычек.

К тому времени великое множество американских литераторов курсировало взад-вперед между Штатами и Англией, и Том правомерно счел, что должен ехать в Лондон.

В пути он понял, что продавать „Приключения Тома Сойера“ с собственноручной надписью героя куда проще, чем их писать.

Через месяц Том благополучно сошел с парохода в Ливерпуле и наконец добрался до Лондона, но Крейна там не было. О нем говорили, что он привез из Нью-Йорка туберкулез и кучу невозвращенных авансов за книги, которые не смог написать. Кроме того, ему хотелось положить конец позорным слухам, будто он живет с некоей веселой дамочкой, бывшей содержательницей борделя в Новом Орлеане, и постоянным неладам с нью-йоркской полицией из-за того, что он публично, в печати, защищал невинных жертв ее насилия. Чахотка между тем прогрессировала, и Крейн отправился лечиться в Германию. Пока Том гадал, стоит ли последовать за ним, пришло известие, что Крейн умер.

Несчастному молодому таланту было всего двадцать восемь лет.

Том был убит горем.

Вскоре он узнал, что Брет Гарт тоже умер в страшных мучениях от рака горла.

Снова опоздал, оплакивал Том свою судьбу.

Правда, оставался еще Генри Джеймс.

Но Генри Джеймс, никогда не отличавшийся отменным здоровьем, впал в очередную глубокую депрессию и категорически отказался принять его, вообще принимать кого бы то ни было. В числе причин его подавленного настроения были недавняя смерть брата Уильяма, давние семейные неурядицы, пошатнувшееся положение в литературе, углубляющийся спад интереса к его последним величайшим романам „Крылья голубки“, „Послы“, „Золотая чаша“. Их мало хвалили, много ругали и редко читали. Добавьте к этому четыре года упорного труда над подготовкой нью-йоркского издания своего собрания сочинений, которое не привлекло внимания и принесло мизерный гонорар в сотню фунтов стерлингов, уничтожающую критику со стороны Г. Дж. Уэллса и других авторитетов и уж совсем ничтожную, пошлую причину — разговоры о том, что он ездит в роскошном, но чужом лимузине, принадлежащем его доброй старой состоятельной знакомой Эдит Уортон, чьи скромные, небольшие по объему, доступные романы приходились по вкусу читающей публике и приносили автору больше почета и доходов, чем его солидные сочинения. Добавьте к этому непереносимое унижение, которое Джеймс испытал, узнав, что Эдит Уортон втайне начала сбор средств в его пользу!

„Нет никакой надежды, что мистер Джеймс примет вас“, — отрезал смотритель квартиры писателя в Челси. Если Том Сойер хочет узнать что-либо у мистера Джеймса, ему достаточно прочитать все, что тот написал, если у него хватит сил и времени. Есть, правда, более легкий путь. Почему бы ему не поговорить со знакомым мистера Джеймса и видным его почитателем Джозефом Конрадом?

Том, разумеется, слышал это имя, и идея встретиться с известным романистом польского происхождения, но пишущим на английском, его вдохновила. Не медля ни дня, он отправился навестить Конрада, который жил в графстве Кент, недалеко от местечка Рай, где располагался загородный дом мистера Джеймса. Путешествие было недолгим, но Том опять приехал слишком поздно.

Джозеф Конрад страдал серьезным нервным расстройством. Он не желал ни с кем общаться и мог говорить только по-польски. Болезнь отшибла у него память: он совершенно позабыл английский. Как и в случае с Генри Джеймсом, недавние романы бедного Конрада — „Лорд Джим“, „Ностромо“, „Глазами Запада“, которые сейчас повсеместно считаются лучшими его вещами, — расходились неважно и означали конец его репутации и способности жить пером. Далее, очередная революция вкусов, которые с удивительным постоянством происходят в мире словесности, расшатывая авторитет самых устойчивых фигур, развивалась в неблагоприятном для него направлении. В довершение всего он испытывал острую, жестокую нужду в деньгах. Отчаянные письма издателям оставались без ответа; создавалось впечатление, будто воротилы книжного рынка поголовно страдают прогрессирующей глухотой. Конрад напрасно умолял их выплатить полагающиеся ему суммы или аванс под будущую работу. Он проклинал, правда, пока только по-польски, тот день, когда ступил на зыбкую почву писания романов. В свое время он получил чин капитана и теперь безуспешно пытался устроиться на корабль, уйти в море, снова начать простую, здоровую жизнь, расстроенную бумагомаранием.

„Черт побери!“ — в сердцах произнес Том. В голову незаметно закралась тревожная мысль: неужели никто, кроме Эдит Уортон, не способен зарабатывать на жизнь и заниматься любимым делом? Он не знал, что несчастная Уортон, на свою беду, была замужем за никчемным гуленой и выпивохой, который промотал ее наследство, и терпеливо несла свой крест.

Том не мог придумать ничего путного для продолжения своего литературного странствия и решил возвращаться домой.

Томительно тянулись часы и дни океанского плавания. Делать на пароходе было решительно нечего, и Том думал, чем бы заняться. И вдруг ему пришла потрясающая идея! Несмотря на добытый им перечень жизненных катастроф, он начал размышлять над тем, чем тешило себя, до и после него, бесчисленное множество людей, не имеющих более интересного и дельного занятия. Том Сойер решил писать роман!

Чем дольше он думал, тем заманчивее казалась ему эта мысль. В последнее время он прочитал так много плохих романов, включая две-три книжки самого мистера Клеменса, что чувствовал: он напишет не хуже. Чем он хуже других? О чем роман? Конечно, о Томе Сойере, причем написанный самим Томом Сойером. Возможно, в соавторстве с Марком Твеном. Роман продолжит ряд книг о нем, которые мистер Клеменс давно начал под своим известным всему свету псевдонимом. Том не сомневался, что книгу расхватают, как горячие пирожки, что идея понравится мистеру Клеменсу, тот будет рад счастливой возможности заработать легкие деньги и сам предложит сотрудничество. Жаль, что он использовал название „Том Сойер за границей“, но, может быть, „Том Сойер о себе за границей“? Звучит, а? Или „Том Сойер — путешественник“ — тоже неплохо.

Пройдя пограничный и таможенный контроль, Том вместе с заметками и планом романа поспешил к новому месту жительства Марка Твена в городке Реддинг, штат Коннектикут.

В Реддинге его оглушили новые печальные известия. Незадолго до того мистер Клеменс возвратился из Флоренции, что в Италии, куда поехал с женой Оливией. Оба были нездоровы, оба страдали приступами ревматизма, оба нуждались в более благоприятном климате для поправки здоровья. Во Флоренции Оливия совсем зачахла и умерла.

Возвратившись в Америку вдовцом, мистер Клеменс поселился в Реддинге с дочерью Кларой, той самой, которая была подвержена приступам падучей. Однажды, когда она принимала ванну, с ней случился очередной припадок, она потеряла сознание и захлебнулась. Мистер Клеменс не желал никого видеть. Трое из его четверых детей умерли прежде него, и жена тоже. Зато раньше, живя в Нью-Йорке, он прогуливался по улицам в модном белом костюме. Любил, когда на него обращают внимание и узнают. Любил порисоваться старик.