Форт Сент-Терез — настоящий солдатский муравейник. Особенно в такое время года, когда готовятся военные экспедиции. Пехотинцы, саперы, легионеры, черные сенегальские стрелки, даже привезенные из Индокитая солдаты-аннамиты кишели на крепостном дворе. Одна рота уходила, появлялась другая. Здесь их расформировывали и формировали заново, забирали людей из одних частей и переводили их в другие, короче говоря, это был как бы сборный пункт всей армии со всем присущим ему вавилонским столпотворением суеты, выкрикиваемых приказов, маршировок и перекличек.
За столовой терпеливо переминались с ноги на ногу
Чурбан Хопкинс и капитан.
— Вы — норвежец? — спросил сержант у Альфонса.
— Так точно.
— Спросите у них, в какую, собственно, часть они присланы.
Альфонс, с непринужденной элегантностью разговаривавший на всех языках мира, что-то произнес. Как потом выяснилось, это означало:
— Вы вступили в легион?
Капитан, неплохо владевший северными языками, ответил:
— Нет. Просто явились со служебной запиской. По-моему, пытаться укрыться здесь — дело безнадежное.
— Что это за пантомиму устраивал нам Хопкинс, и почему вы делаете вид, что не знаете французского языка?
— Потому что лгать я не намерен ни в коем случае. Наш друг предложил, чтобы в таком случае я не говорил вообще, и сказал, будто я норвежец, не умеющий говорить по-французски. Жаль, если мы и вас впутаем в это дело.
— Мы и так уже завязли в нем по уши…
— Ну? — нетерпеливо спросил сержант.
— Этот человек рассказывает очень любопытные вещи. Он — исполнитель норвежских народных песен, который вступил в легион, потому что с большой любовью относится к Франции. Ему хотелось бы получить скрипку, чтобы иметь возможность заниматься иногда музыкой.
— Вы рехнулись! Спросите, куда у него назначение? В разговор вмешался Хопкинс.
— Когда я встретился с ним, он как раз шел от полкового врача. Мне один санитар сказал.
Альфонс понял намек и обменялся несколькими фразами с капитаном. Позже я узнал, что сказано было:
— Вы не знаете, господин капитан, к чему это клонит Чурбан?
— Он хотел бы попасть в госпиталь.
— Не годится, все быстро раскроется.
— Я тоже так думаю.
— Может быть, если сделать иначе… — Он повернулся к сержанту. — Говорит, что прибыл вчера на том корабле, где был случай холеры…
— Что?!. Скажите этому психу, чтобы он немедленно отправился в дезинфекционную… И этот толстый подонок тоже пойдет вместе с ним… Я сам прослежу за этим… Марш! Марш!.. Гнусность-то какая!..
Сержант исчез вместе с новенькими.
— Чего ради ты подвел их под карантин?
— Там нет проверки документов, записи, инспекций. Они сумеют немного переждать, а разной одежды там столько, что я просто разочаруюсь в Хопкинсе, если он не стянет что-нибудь подходящее.
Хопкинс, однако, никогда не разочаровывал своих друзей. Уже вечером мы увидели Чурбана в казарме играющим в карты с какими-то кавалеристами. На нем была сливово-синяя форма суданских стрелков и даже медаль на груди — великолепное начало военной карьеры, если вспомнить, что еще утром он ходил в штатских.
— Сто чертей! Дверь! — заорал он, когда я вошел, потому что с моря дул и впрямь-таки сильный ветер. — Кто сдает?… Каждый боится, что у него руки отвалятся, если он прикроет дверь… У меня четыре дамы, я выиграл… Не горюйте, ребята! Выше голову! Карточное счастье переменчиво…
Это верно, но только не в случае, если карты тасует Чурбан Хопкинс. Партнеры, очевидно, не знали этого. Хопкинс дымил сигарой, сдавал, заказывал вино и сгребал монеты в карман, громким хриплым голосом утешая и подбадривая игроков. Меня он не удостоил даже взглядом.