Тень Императора (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотя Серекан смеялся вместе со всеми, брошенный им на Эвриха взгляд был полон неприкрытой злобы, и аррант подумал, что так вот, невзначай, люди и обзаводятся врагами, однако задерживаться на этой не слишком-то приятной мысли не стал.

- В разных странах - разные обычаи, разные верования. Причем каждый, разумеется, считает свою веру истинной. Если хотите, я расскажу вам легенду о змее и голубке, которую мне не раз доводилось слышать во время путешествия по Вечной Степи.

- Расскажи, расскажи! - раздалось сразу несколько голосов, и Эврих, отхлебнув из протянутой ему чаши, сделанной из половинки кокосового ореха, чуть хмельной, сладковатый напиток, начал рассказ:

- В приморских городах Фухэй, Умуката и Дриза, возведенных на восточном краю Вечной Степи ещё до Последней войны, издавна верили в то, что колокольный звон, предупреждавший горожан о приближении врага, способен также отгонять всевозможную нечисть и нежить. А кое-кого из слуг и приспешников Ночного Пастуха, коего считают тамошние жители прародителем мирового зла, звук колокола может и вовсе лишить жизни. Потому-то вешают в том краю колокола испокон веку не только на вершинах дозорных башен, но и в маленьких деревенских храмах. Кочующие по Вечной Степи скотоводы посмеиваются над верой в очистительную силу колокольного звона, ибо поклоняются другим богам, и все же, разграбляя прибрежные деревни, не осмеливаются разрушать чужие храмы и снимать звонкоголосые колокола. После ухода кочевников разоренные деревни обычно отстраиваются заново, но случается, если большая часть их жителей пала в неравном бою или была угнана лихими людьми в рабство, от богатого селения остается только стоящее на холме святилище, и лишь ветер с моря заставляет иногда висящий на его башне колокол звенеть тихо и печально...

- Этак ты нас всех, чего доброго, разрыдаться заставишь! - прервал Эвриха Жилоиз - приятель Серекана, выделявшийся среди других воинов обилием мускулов и полным отсутствием мозгов. - Ты нам про змея да про голубку сказывай, а не про плачущие колокола!

- Дай срок, будет и про них, - пообещал аррант и, переждав, пока заинтересованные слушатели перестанут шикать на туповатого здоровяка, продолжал:

- Шел как-то берегом моря одинокий путник. Возвращался из плена в родную деревню, и только-то у него добра и было, что похищенный во время бегства от кочевников лук да колчан, в котором с каждым днем становилось все меньше стрел. Даже имени он в плену лишился, получив вместо него кличку - Нань, что значит "добряк".

Долог был путь Наня, и здорово парень отощал. Удавалось ему иногда зайца или суслика подстрелить, а чаще съедобными кореньями, водорослями или ракушками приходилось пробавляться, ибо стрелы он берег. Но как ни береги, а настал момент, когда осталось их у него всего две, и тут-то он и увидел, как вьется с жалобным криком над дикой вишней голубка, а по стволу дерева змея к гнезду подбирается, дабы малых птенцов сожрать.

Жалко было расставаться Наню с предпоследней стрелой и все ж таки натянул он тетиву, прицелился и пригвоздил ею змею к дереву. Поглядел, как голубка, радостно воркуя, в гнездо к деткам своим опустилась, и побрел дальше. Высоко стрела его в ствол вонзилась, не достать ему её, не выдержат Наня тонкие ветви.

Долго ли коротко ли шел путник, но вот сумерки начали сгущаться, и пришлось ему заночевать у подножия холма, на котором стояло заброшенное святилище - все, что осталось от большого и богатого селения. Закутавшись в плащ, заснул он, и приснился ему скверный сон: будто кто-то душит его. С криком открыл он глаза и понял, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Громадный змей опутал его своими кольцами, а сидящая на соседнем дереве голубка напрасно кричала, стараясь предупредить Наня о смертельной опасности.

- О Великий Дух, - едва шевеля губами, прохрипел несчастный, - за что наслал ты на меня этого ужасного змея?

- Я выследил тебя и умертвлю за то, что ты убил мою жену! - ответил ему змей человеческим голосом.

- Ну что ж, поделом мне, - промолвил Нань и, закрыв глаза, приготовился к смерти, но тут змей, вместо того чтобы сжать свои страшные кольца, неожиданно распустил их и прошипел:

- Я должен тебя убить, но помилую, если выполнишь ты мое условие. Был я некогда злым и жестоким человеком. За это Великий Дух после смерти моей заключил мою душу в тело гигантского змея. Много столетий томится она в змеином теле, и суждено ей пребывать в нем до тех пор, пока в полночь не зазвонит ради меня храмовый колокол. Если хочешь сохранить жизнь, поспеши ударить в него, ибо времени до полуночи осталось мало.

Страх за себя и жалость к тому, кто столь страшно принужден был расплачиваться за совершенные злодеяния, заставили Наня пообещать змею, что он позвонит в колокол высящегося на холме храма. Едва освободившись от опутывавших его колец, он со всех ног бросился к древнему святилищу и, к ужасу своему, обнаружил, что ведущая на вершину деревянная лестница давно сгнила и обрушилась. В отчаянии Нань попытался вскарабкаться на колокольню по выщербленным от времени каменным стенам храма, но сорвался, не поднявшись и на десяток локтей. Снова и снова принимался он взбираться по каменным блокам, но тщетны были его усилия. А змей гневно шипел за его спиной, и жалобно вскрикивала кружившая над храмом голубка.

И тогда Нань вспомнил, что у него осталась ещё в колчане стрела. Одна-единственная, последняя. Обрадовавшись, он решил, что колокол зазвонит, если попасть в него железным наконечником. Пусть тихо, но зазвонит! Вскинув лук, Нань натянул тетиву, прицелился и метнул стрелу в колокол.

Змей замер, замер человек, и замолкла кружившая над храмом голубка. Густо прогудела тетива, свистнула стрела, но колокол не издал ни звука. То ли от волнения, то ли из-за темноты промахнулся Нань. А змей за его спиной разинул пасть и яростно прошипел:

- Наступила полночь. Человек, готовься к смерти!

Бросился он на несчастного Наня, и в тот же миг где-то высоко-высоко, тонко, чуть слышно, коротко пропел свою светлую песню храмовый колокол.

И тотчас же с радостным возгласом исчез гигантский змей. Истаял, словно туман под жаркими солнечными лучами. Со вздохом облегчения опустился Нань на землю у подножия святилища, недоумевая, почему же зазвонил колокол. И долго бы пришлось ему гадать, если бы выглянувшая из-за туч луна не осветила лежащую подле его ног голубку с разбитой грудью. Тогда-то и догадался он, кто избавил его от неминуемой смерти, кто ценой собственной жизни заставил ровно в полночь запеть колокол старого храма...

Воцарившуюся у костра тишину нарушил Жилоиз, сырым голосом произнесший:

- Здорово горазд врать, аррант! Выдавил-таки слезу, негодяй!

С тех пор как возглавляемый Газахларом отряд миновал пригороды Мванааке, Эвриху казалось, как это часто случалось и прежде, что он вступил в новый период жизни, подведя под старым толстую жирную черту. Ощущение было приятным - такой же обновленной, вероятно, чувствует себя сменившая кожу змея. Длилась, однако, эта иллюзия недолго и нынешним утром окончательно развеялась. Причин тому было несколько, но все пустяковые, а вот поди ж ты - и тех оказалось достаточно, чтобы сердце защемило от тревожного непокоя.

Началось все с того, что проснулся он ранним утром в жарком поту, со слезами на глазах и неподъемной тяжестью на душе. Эврих редко помнил привидевшиеся ему сны, этот же продолжал стоять перед его внутренним взором даже после того, как он окунулся в прохладные воды Уллы и, разбудив Тартунга, попрыгал с мечом в руках, дабы освежить в памяти подзабывшиеся приемы и обучить юнца обращению с новым для него видом оружия. Купание и упражнения со специально вырезанными для этой цели деревянными мечами лишь чуть-чуть пригасили невесть с чего всплывшие из небытия картины сражения, происшедшего едва ли не два года назад, далеко-далеко, на границе Вечной Степи...

Снова, будто наяву, вздымались перед ним желто-красные утесы, похожие на странно искривленных, изломанных и застывших в невообразимых позах великанов, усеявшие пологий каменистый склон, по которому двигалась лавина повозок со сновавшими между ними верховыми. Вновь преграждали им путь "стражи Врат", но теперь, уже зная о том, каким страшным оружием снабдил их Зачахар, аррант не смел надеяться, что хамбасы сумеют прорваться сквозь ряды Хурманчаковых воинов в Верхний мир. Ожидание неизбежного было, пожалуй, самым страшным, и он даже испытал что-то вроде облегчения, когда загрохотал наконец рукотворный гром Зачахаровых "куколок", воздух наполнился смрадным жирным дымом, предсмертным ржанием, криками боли и ужаса...

А ему-то мнилось, будто ничто уже не сможет выдрать из глубин памяти образы встающих на дыбы, взмыленных коней, летящих в небо ошметков тел, переворачивающихся и с хрустом разламывающихся повозок; никогда более не услышит он душераздирающего воя женщин и вторящих им огромных мохнатых псов. И что с того, что теперь он был не в центре побоища, а словно с высоты птичьего полета взирал на гигантский обоз, корчащийся от боли, исходящий криком, истекающий кровью подобно смертельно раненному зверю?..

Вероятно, сон этот был навеян Эвриху видом Жженой долины, скальные образования которой имели отдаленное сходство с утесами, послужившими прикрытием Хурманчаковым воинам. Возможно, кошмары мучили его потому, что он перегрелся вчера на солнце, однако объяснения эти не помогли ему обрести душевного спокойствия, не избавили от чувства вины и одиночества, от сознания того, что делает он что-то не то и не так. Попробовав понять, что же его гнетет, аррант пришел к выводу, что не жалеет об отъезде из Города Тысячи Храмов и не скучает по Нжери. И не столько даже хочет вернуться в Верхний мир, встретиться с Тилорном, с друзьями и наставниками из Силиона, сколько увидеться с Кари или хотя бы узнать, как-то живется без него порывистой, смуглокожей степнячке, ради которой покинул он Беловодье и отправился в путешествие, оказавшееся значительно более трудным, долгим и опасным, чем ему представлялось.

Любопытно, что именно попытка разобраться в собственных чувствах помогла Эвриху вспомнить человека, мельком увиденного им при выезде из Мванааке и тогда же показавшегося ему смутно знакомым. Некоторое время аррант ломал себе голову, где встречал прежде этого пожилого бронзо-вокожего мужчину, и только сейчас сообразил: это же был Гаслан - слуга Иммамала, коему вымывал он ушные пробки перед тем, как на "Ласточку" напали сторожевики Кешо! Разумеется, встреча их могла быть случайной, но верилось в подобное стечение обстоятельств с трудом. Логичнее предположить, что посланец Мария Лаура не оставил мысли выполнить поручение саккаремского шада и так или иначе доставить в Мельсину чудо-лекаря.

Не то чтобы Эврих имел что-либо против Иммамала или же Мария Лаура, но излишнее внимание сильных мира сего к его скромной персоне настораживало, а слежка за ним Гаслана свидетельствовала о том, что, хочет он того или нет, крепкие нити продолжают надежно связывать прошлое, настоящее и грядущее. Слов нет, почувствовать себя заново родившимся, начавшим новую жизнь приятно, однако, выражаясь языком Гжемпа, ежели даже ндаггу нарядить в саронг, она все равно останется змеей.

Ту же самую мысль, отнюдь не в иносказательной форме, высказал и Тартунг, заявивший в ответ на его недоумение по поводу Газахларова решения объехать Жженую долину стороной: "Не думай, будто все завязавшиеся в столице узелки были разрублены нашим отъездом. Газахлар, я так понял, вызвался отправиться за слонами после того, как Хамдан сообщил ему, что видел Ильяс в городе. И, поразмыслив, я подумал: либо он желает встретиться с ней и пустился в путь, дабы она могла связаться с ним, не опасаясь соглядатаев Кешо, либо бежал из Мванааке из страха, что дочка явится в "Мраморное логово" сводить с ним старые счеты. Выписываемые нами петли и зигзаги подтверждают мое последнее предположение, но, если дочка пошла в отца, мы ещё очень даже можем с ней встретиться. Да и Амаша вряд ли смирится с потерей такого замечательного изумруда". Парень бросил выразительный взгляд на роскошный перстень, украшавший левую руку арранта, и тот мысленно обругал себя безмозглым остолопом. Вот тебе и продолжатель трудов достославного Салегрина! Вот тебе и вольная пташка - нова кожа, да стара рожа!