Сожженные дотла. Смерть приходит с небес: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не более чем средство для самовнушения.

— Вот именно, — подтвердил комиссар.

Зощенко подошел к окну и открыл его как раз в тот момент, когда огни собора погасли.

— На меня она больше не действует, — заверил он и выбросил икону на улицу.

Словно пораженная стрелой птица, картинка полетела вниз, стукнулась о казарменный двор и разбилась. Он сделал несколько шагов назад и посмотрел на комиссара:

— Вы довольны?

— Я — да, но Бог? — В своем кожаном плаще комиссар был похож на бронзовую статую. — Его иконы висят там, наверху. — Из окна он показал на звездное небо. — А ты опаснее, чем я думал, — злобно сказал комиссар и захлопнул за собой дверь. На пол посыпалась штукатурка.

Рука схватила его за лицо. Разрывом снаряда задуло свечи. Между ранеными проковыляла тень. Другая тень начала петь в темноте.

— Тихо! — приказал Зощенко.

Он расстегнул брюки, помочился. Между ног он почувствовал теплую жидкость. Какое удовольствие освободиться от этого давления! Моча медленно остывала. Зощенко лежал в собственных испражнениях. Над низом его живота висело облачко пара. Едкий запах раздражал его нос…

Таким же неаппетитным был котенок, в слое слизи, вылезший из материнского тела. Он его подбросил в воздух и швырнул в стену. (Или это была икона?) Маленький череп разлетелся, как яичная скорлупа. Кровью обрызгало руку. Старая кошка стала жалобно мяукать. Она увязалась за ним, прошла вдоль деревенской улицы до квартиры. Он искал камень, но нашел лишь палку длиной с руку. Погрозил ей. Она села на дорогу, взъерошив шерсть. Она шипела на него, как на дворнягу. Он повернулся и побежал дальше. Она следовала за ним на безопасном расстоянии. Он украдкой поглядывал через плечо, резко поворачивался и бежал на нее. Она сразу же убегала от него. Ее зеленые глаза следили за дубинкой. Он еще никогда не видел, чтобы кошка ползла задом. Расстояние было небольшим. Вот сейчас. Дубинка пролетела по воздуху, просвистела над ее головой и попала в хвост. Раздался тонкий крик. Животное не тронулось с места. Ее выгнутая спина была как казачья сабля. Слизь от котенка, которого она облизывала, еще висела у нее на усах. Она была невыразимо мерзкой. Но удушить ее он был не готов. Однако требовалась храбрость, чтобы повернуться к ней спиной. А вдруг она вспрыгнет ему на спину и вопьется когтями в затылок? Он ускорил шаг. Побежал. Рассеянно снова оглянулся. Кошка бежала за ним. Задыхаясь, он добрался до квартиры. Захлопнул дверь. Глотнул водки. Ему стало легче. Из темной комнаты он выглянул на улицу. Кошка сидела в пыли, не спуская глаз с двери. Он схватил винтовку. Черт знает почему, но он не мог поймать эту тварь на мушку. Кроме того, ему мешало оконное стекло. Из страха перед кошкой он не осмеливался открыть окно. Придется рисковать стеклом. Он поставил стул на стол. Положил ствол винтовки на угол между сиденьем и спинкой. Наконец-то поймал лоб кошки (или это была икона?) в прицел. Животное неподвижно сидело в пыли и орало. Ему была видна маленькая пасть. Он снял предохранитель и нажал на спуск. Стекло разлетелось, кошка подскочила в воздух. Кувыркнулась. Осталась лежать без признаков жизни. Он почувствовал облегчение. И тут он вдруг заметил, что животное снова встало на лапы. Кошка шаталась и смотрела в разбитое окно. Закричала. Ужасно громко, как кричит ребенок от страха смерти. Она побежала по кругу. Он мог свободно целиться. Пуля за пулей взбивала пыль. Но он не попадал. (Он не попадал в икону.) От соседнего дома прибежала собака. Со свисающим языком. Он перестал стрелять. Несмотря на это, собака оставалась от кошки на некотором расстоянии. Она боялась. Села и нетерпеливо ерзала задом туда-сюда, будто у нее были глисты. Его руки были мокрыми от пота. Он схватил бутылку водки. Алкоголь ударил ему в голову. Вдруг ему все показалось великолепным. Кошка в своих мучениях, собака со своим страхом. Он схватил штык и побежал на улицу. Он рубил кошку, пока она не перестала шевелиться. Собаку он тоже хотел ударить. Но та, скуля, убежала. Он с удовольствием посмотрел на свою работу. Кошачья кровь приклеилась к его форме. Красноармейцы собрались вокруг него и его жертвы. Несмотря на опьянение, он явно видел их отвращение. А он все смеялся, смеялся в небо.

Солдаты что-то искали в лисьей норе. Они посветили Зощенко в лицо. Было такое впечатление, словно они кого-то потеряли. Тем временем он уже привык к вони своей мочи. Брюки приклеились к бедрам. Когда он их сжимал, ему становилось лучше. Он был в забытьи. Голоса солдат разбудили его. Он не понимал, что они говорили. Он только чувствовал, что говорили о нем. Отвращение, с которым они его хватали, выдавало их намерения. Они потащили его по проходу. Боль снова ударила в бедро. Он отчаянно пытался вцепиться в сырую землю. Они тащили его дальше. Для них он уже был трупом, который начал разлагаться.

Свет дня упал на его пепельное лицо. Проклятое солнце, под которым он должен был делать последние вздохи. Он хотел назад, в склеп, где его окружала безопасность. Ни как прикончить кошку в пыли. Ни как разбить икону о казарменный плац. Он чувствовал раскаяние и отвращение к самому себе. Если бы икона тогда пошевелилась, его бы жизнь пошла по-другому и котенок был бы еще жив. Проклятая картинка с богом, которая не давала никакого знака…

XIII

Сначала с запада донесся неясный шум, который мог бы производить мотор самолета. После этого серебряная птица появилась прямо над высотой. Пару раз она пролетела над развороченным опорным пунктом.

Лейтенант Трупиков с большим трудом смог против солнца рассмотреть черные прямые кресты на плоскостях. Над позициями затерявшейся кучки немцев взлетели белые ракеты. Он надеялся, что немецкий разведчик не заметит их на ярком солнце. Он прижался к стенке окопа и следил за каждым движением самолета. Казалось, что голая высота его интересовала гораздо меньше, чем парализованный фронт у полосы болот. Внезапно там установилась зловещая тишина. Танки, как пугливые звери, прижались к земле. Только у немцев, позиция которых преграждала ему путь к полосе болот, было оживленно. Они размахивали плащ-палатками, кричали и стреляли, будто летчик мог услышать производимый ими шум.

Самолет неутомимо летал туда и сюда, снижался и снова взмывал в небо, завывая мотором. Когда он пролетал над скелетом стальной мачты и остовами танков на высоте, лейтенант Трупиков надеялся, что он отвернет. Нет. Самолет внимательно изучал окрестности. И лишь потом улетел.

У лейтенанта возникло неприятное чувство. Наконец он понял, почему самолет не хотел далеко залетать за линию фронта.

Со стороны Эмги послышалось тихое нарастающее гудение. Потом он различил на небе темные точки. Давление воздуха усилилось. Его люди за полосой болот начали дрожать. Беспомощные танки пришли в движение. Красноармейцы стали разбегаться в разные стороны, как тараканы. А потом Трупиков услышал выстрелы зениток, глухие разрывы снарядов которых оставляли в небе облачка. Эскадрилья развернула строй. Самолеты летели друг за другом по идеально прямой линии.

Разведчик держался в стороне, как будто он был ни при чем. До тех пор, пока из его серебристого тела не вылетел рой ракет. Ракеты веером опускались на участок позади болота. Лейтенант Трупиков почувствовал стыд от облегчения, которое он испытал. Теперь он знал цели атаки. Ни одна из ракет не отклонилась в сторону его позиций. Точно как ястреб, первая машина начала пикировать на полосу болот, пролетая мимо облачков от разрывов зенитных снарядов. Прямо перед линией его окопов она выйдет из пике. Ужасный вой сирены пронизал воздух. Трупиков был беспомощен перед атакой самолетов. Парализованный страхом, он смотрел, как выступающая кабина с распластанными крыльями несется на него. Он видел, как бомба отделилась от корпуса пикирующего бомбардировщика и продолжала лететь в направлении его полета. Теперь бомба ввергла его в панический ужас. Было необъяснимо, что она пролетела над его окопами и не попала в немцев, а угодила именно туда, куда приземлились ракеты, — в болото. Содрогнулись воздух и земля, полил дождь из болотной жижи, поднялись клубы дыма. Раздалась пулеметная очередь, и вместе с ней до лейтенанта долетела ударная волна — невидимый кулак впечатал его в землю. Снова раздался вой. Снова приближалась оскаленная морда. Визг сирены разрывал нервы. Самолет за самолетом сваливались в пике, бросали бомбы. Казалось, что за болотом кипит земля. Орудийный лафет летел по воздуху, как ковер-самолет. Башня танка парила, словно ее через кустарник нес ветер. Потом ее почти осторожно поставило на землю.

Людей в этом аду лейтенант не видел. Казалось, что они исчезли в земляных фонтанах. Однако танки и все, кто еще остался в живых за болотами, не хотели погибать просто так. Со всех сторон открыли огонь счетверенные пулеметы. Град пуль ударил навстречу завывающим самолетам. Пулеметы с танков отвечали на пулеметные очереди с самолетов. Разыгрывался жуткий спектакль, за которым неотрывно следили и немцы со своих позиций. Лейтенант Трупиков плакал от бешенства, когда на его глазах взлетел на воздух танковый батальон, а вместе с ним и надежда на поддержку. Он уткнул лицо в землю. Из этого состояния его вывел мощный взрыв. С языками пламени в воздух поднималось грибовидное облако дыма. Комья сырой земли шлепнулись в окоп. Счетверенные пулеметы подбили пикировавший самолет, последний в эскадрилье.

Пулеметные очереди смолкли. Зенитки продолжали еще некоторое время стрелять по улетавшим пикировщикам. Потом затихли и они. Наступила давящая тишина. Перед ним на склоне — полузасыпанная траншея, занятая немцами. На нейтральной полосе торчало алюминиевое крыло высотой с дом, похожее издали на памятник За ним и за полосой болот тянулся вулканический ландшафт. От земли поднимался пар. Черный дым от горящей солярки кружился вокруг изуродованных остовов танков. То там, то здесь виднелись орудийные стволы, беспомощно вздымавшиеся к небу или уткнувшиеся в землю. Кустарник горел, как снопы соломы, а между кратерами воронок бесцельно бродили люди. Нет. Оттуда уже ждать было нечего. Лейтенант снова посмотрел на запад. За ним — высота. Печальный холм со стальным скелетом и остовами двух подорванных танков. Вот и нет больше победоносного штурмового батальона. Поставленная цель не достигнута. Планы, сроки, графики, приказы — все напрасно. Единственный властитель высоты — смерть. Немцы и он, лейтенант Трупиков, — два затерявшихся отряда, которые она пока не нашла. Можно, как это делают купцы, совершить меновую сделку.

Лейтенант кинулся обратно в окопы. На убитых, чьи вытянутые руки стучали по голенищам его сапог, он не обращал никакого внимания. Его мучил единственный вопрос: как ему и его людям вернуться назад? По открытой местности? Ведь немецкий пулемет всех их покосит. Оставался единственный путь — сквозь немцев. Из-за их раненых он должен был отдать приказ на ближний бой.

Над воронкой, где он укрылся, пролетели первые пули. Вдалеке тоже возобновилась стрельба. В нерешительности он остановился у входа в блиндаж. Мимо него пронесли красноармейца. Одного из тех детей, которые из школы попали сразу в батальон. Одна из его ног чертила по стене окопа. На лице — застыло удивление, какое бывает у тех, кто умер мгновенно, без боли. Лейтенант видел, что один носильщик держал убитого только за одну руку, а другой — за одну ногу. Они дергали тело в разные стороны. Потом бросили его на бруствер. Вот он лежит теперь над стеной окопа, лицо повернуто в сторону немцев. Рядом с убитым в землю ударила пуля. Вторая попала в каску, она со звоном упала в окоп. Когда следующая пуля ударила парнишке в голову, лейтенант задался вопросом, зачем немцы это делают. Ему стало жутко. Лица у убитого больше не было. Пули били в тело, как в мишень на стрельбище.

— Пять, шесть, семь… — считал он неосознанно.

Он схватил винтовку, лежавшую на бруствере. Их тут было достаточно. Осторожно высунул винтовку в амбразуру. Облачка дыма от выстрелов взлетали один за другим. Блеск металла в закатном солнце — это должна была быть винтовка стреляющего. Светлое пятно за ним — это его лицо, подумал лейтенант. Он тщательно прицелился. Но пуля попала рядом со стрелком во что-то зеленое. «Бессмысленно, — подумал он, — нет никакого смысла вести с ними переговоры. Это — звери. Их надо убивать, иначе они убьют тебя. Другого выбора нет».

В том виде, каком он выбрался из болота, майор прислонился к стене окопа. Босой, с оторванными погонами, руки и лицо перепачканы землей и кровью, в кителе зияет прореха. Он сжимал цевье карабина в готовности к стрельбе, как только его воспаленные глаза находили цель, чтобы бороться, драться, убивать. Ему досаждало только одно — комары. Мириады комаров клубились в окопах. Серые облачка мелких тел, тончайших хоботков, ненасытных к крови. Против этой пытки он был беззащитен. Они ползали по его шее, летели в лицо, забирались в рукава, сидели на голых ногах. Никакого спасения от них не было. Они садились на его кожу. Хоботки окрашивались в темный цвет. Они сосали кровь до тех пор, пока его ладонь не колотила по ним и не давила раздувшиеся от высосанной крови тела. Они платили своей жизнью за несколько мгновений наслаждения. А ему оставался зуд и боль. Прыщи укусов сливались в отеки. Опухоль на шее нависала над воротником как баранка. Руки и ноги распухли. Это было гораздо хуже, чем лежать под артиллерийским налетом, который, по крайней мере, ненадолго разгонял ненавистных москитов. Укусы на руках майор зализывал языком. С шеей и ногами сделать он ничего не мог.

Он хотел спрятаться в блиндаж. А он был как раз здесь рядом. В том виде, который только себе может представить больной мозг. Но хуже, чем запах разложения, безнадежность, грязь, зуд, комары, были его люди. Они приняли его как сумасшедшие, которым в состоянии полной обреченности вдруг показывают пути выхода к человеческой жизни. Однако вскоре его присутствие начало отравлять им воздух. То, чего не удалось танковым пушкам и пулеметным очередям, получилось у него. Управление ослабло. Люди прекословили его приказам. Они смотрели на него с недоверием, как будто он собирался их хоронить. Не помогло и то, что он опять передал командование унтер-офицерам. Ненависть росла. Теперь он уже их боялся. По крайней мере, у него возникло неопределенное чувство. Жизнь уже была для него ничем, жизнь, с которой он уже хотел расстаться ради них, вдруг снова начала ему нравиться.

Здесь, между бешенством противника и ненавистью подчиненных, она вдруг опять приобрела ценность. Боль от его погибшего ребенка, от воспоминаний о жене стала призрачной. Посреди этого лунного ландшафта для него вдруг не осталось ничего важнее его самого. Перед ним — лунный пейзаж, крыло пикирующего бомбардировщика, торчавшего в земле, как осколок. Позади — лабиринт окопов с отрезанной группой русских. Еще дальше — высота. Безжизненная, холодная, чужая, словно какая-нибудь далекая звезда. Но он еще продолжал жить: изгаженное существо с босыми ногами, в разорванной форме, распухшими руками, впалыми щеками и пепельной кожей.

Отовсюду здесь в окопах на него смотрело его лицо, его лихорадочные глаза. Одинокие люди. Они уже завидовали тому, у кого еще остались в карманах табачные крошки, кусок зачерствевшего хлеба, горсть патронов, выковырянных из грязи. Когда пикирующие бомбардировщики бомбили полосу болот, они еще раз собрались вместе. Они пронзительно кричали. Срывали с себя и размахивали тряпками, которые носили на себе. А потом снова были разочарованы, когда эскадрилья пропала за горизонтом. Как будто они ждали большего, хотя бы знака: МЫ ВАС ВИДЕЛИ! ДЕРЖИТЕСЬ! МЫ ПРИДЕМ! Ничего. Они остались, брошенные в бесконечном пространстве поля боя. Продолжая ожидать, что спереди или сзади навалится волна человеческих тел в коричневой форме с криками «ура» в качестве музыкального сопровождения к свисту пуль и разрывам гранат. Но это пока не началось. Установилась давящая тишина. А вместе с ней — усталость, голод и комары. Перевязочных материалов нет. Воды нет. Но хуже всего — нет патронов. Из-за возбуждения они не заметили, что их запасы иссякли. Подносчики боеприпасов, бегавшие туда-сюда между пулеметами, заметили это первыми.