Ротмистр, не шелохнувшись, дал ему упасть на пол. Только унтер-офицер подскочил к нему с готовностью помочь. Молодой солдат продолжал стоять на своем месте, как пригвожденный. На выходе из города строчил пулемет.
В дверях появился комендант города с двумя солдатами.
— Шальная пуля, — доложил ротмистр.
Толстый майор покачал головой.
— Вынесите его, — приказал он солдатам.
Унтер-офицер старательно с готовностью открыл дверь.
— А приговор? — спросил майор.
Он оценивающе посмотрел на паренька. И тут же с досадой от него отвернулся:
— Это не тот. Я сразу понял, что полковник — дурак. Если штабу армии требуется пример, то его не выискивают среди простых солдат. Все приходится делать самому! Я уже полчаса назад доложил в штаб армии, что расстреляют фельдфебеля. Устрашающий пример. Будет объявлено всем. А этот дурак занялся совершенно другим.
Он гневно поднял руку:
— Идите отсюда! — крикнул он на паренька.
Тот, словно очнувшись от сна, вздрогнул и отшатнулся от него.
— Вон отсюда! — приказал комендант унтер-офицеру.
Когда они остались одни, он посмотрел на ротмистра:
— Худшее миновали. Окраину города занимает свежий полк. Надеюсь, что он удержит оборону!
Он колыхнул животом, хотел уже выйти, но снова повернулся к ротмистру и тихо сказал:
— Вы непременно должны расстрелять фельдфебеля.
Сквозняк, тянувший из двери, шевелил паутину. Перестрелка на окраине города усилилась. Мимо окон промчались два танка. На площади в боевой порядок развертывалась стрелковая рота.
XII
Бедро Зощенко жгла боль. Лисья нора была как могила. Он смутно видел свет жировой лампы и темные тени на стенах. Кругом тени. Лихорадочный жар на коже. Когда он просил воды, никто ему не отвечал. Один из вражеских солдат протянул ему маленькую кружку — жалкая капля, моментально испарившаяся в огне. Горло горело. Он прислушался к своему дыханию — оно было хриплое. Все раненые хрипят. Воздуха! Воздуха! Должна же эта могила когда-нибудь открыться. Он перевернулся на бок, но это не помогло.
— Товарищ? — спросил он у темноты.
Никто не ответил. Вражеские солдаты его не понимали. Свет стал слабее. Тени на стенах начали хватать его. На лбу выступил пот. Он схватился за грязь, на которой лежал. Испачкался в кровавых нечистотах. Но нечистоты были холодными. Холод успокаивал боль. Его рука погрузилась глубже. Он впивался ногтями в сырую землю, провел сырыми пальцами по губам. Он потер рукой рану. Бедро ничего не чувствовало. Рядом с ним — тень, которая не потела. В грязи он нашел вялую руку. Притянул ее к своему лбу. Рука не шевелилась. Она была холодной. Вдруг с отвращением он отбросил ее. Жар охватывал его все сильнее. В могиле было жарко. Ему же хотелось холода. Здесь был сумрак, а ему хотелось света. Он хрипел. Тени в склепе хрипели вместе с ним. Лихорадка нарастала, словно жаркий поток, захватывающий его. Свеча мерцала. На своих губах и в горле он почувствовал жидкость. Ему почудилось, что он слышит, как она зашипела на его раскаленном нёбе. Рука провела ему по лбу.
— Высота наша? — спросил он.
Чужой солдат его не понял…
— Высота очень важна, — говорил Зощенко, — это сказал генерал. А генерал знает все. Людей слишком много, а высот — слишком мало.
— Я дарю тебе высоту, — ответила тень.
— Спасибо.
Он взял высоту обеими руками и понес ее генералу.
— Герой, герой! — закричал генерал.
Он стоял в стальном ящике. Из этого ящика глухо доносился его голос. Но слышался он повсюду. Вокруг ящика солдаты образовали вал. Зощенко осторожно протиснулся сквозь них. Он должен был оберегать высоту, находившуюся в его руках. Из многочисленных ран солдат текла кровь.