Фантастика глазами биолога: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Есть ли нарушения этого правила?

Ну, в общем, да.

Некрасива (вернее, физически непривлекательна) Сьюзен Келвин Азимова. Женщина-ученый, ноль личной жизни, единственная неудачная попытка «личного» заканчивается крахом («Лжец»). Именно она — горячая сторонница асексуальных и потому «чистых», свободных от соблазна роботов («Я люблю роботов. Я люблю их больше, чем людей…»).

Таура у Буджолд — генетический конструкт, женщина-солдат, обладающая, впрочем, сексуальным шармом и «звериной» (благодаря внедренным генам крупных хищников) притягательностью.

Но все эти нарушения канона носят демонстративный, провокативный характер. Как, например, в недавнем фэнтези-капустнике Натальи Резановой «Кругом одни принцессы» — где героиня-принцесса — мастер рукопашного боя, профессиональный авантюрист, вся в шрамах, да еще с носом перебитым. Что до остального — и в «сексуально-революционных» романах Хайнлайна, и в провокационном футурологическом «Нет» Горалик и Кузнецова, и в «Войне за Асгард» Бенедиктова, и в… ну, навскидку — «Войне Кукол» супругов Белаш, во всех футурологических эпопеях, да, красивы. ОЧЕНЬ красивы. Во всяком случае, главные героини. Что косвенно подтверждает тезис о том, что фантастика, даже если пишется женщинами — литература все-таки для мужчин, поскольку в дамских романах отрабатывается иная схема; там простенькая героиня берет верх над гордой красавицей.

Так что вопросы красоты — подчеркну: именно физической — всегда были близки сердцу и уму фантастов. Неудивительно, что проблема красоты — излюбленный предмет исследования фантастов с самого возникновения жанра.

Законы красоты — это, в сущности, законы восприятия; красиво то, что кажется нам красивым. Вернее, то, что в данном социуме или какой-то его части ПРИНЯТО считать красивым…

Узнали?

Наверняка.

Роберт Шекли, «Обмен разумов».

Впрочем, Шекли, парадоксалист и возмутитель спокойствия в данном вопросе был не первым.

Рассказ Александра Куприна «Синяя Звезда» впервые был опубликован в Париже в 1927 году. Читатели РФ из обзора Геннадия Прашкевича, посвященного отечественным фантастам, знают, что Куприн не был чужд фантастике, но вот об этом его рассказе стоит поговорить подробно.

В некоей горной стране Эрнотерре, закрытой от остального мира (генетическом изоляте, как сегодня сказал бы ученый), жители по праву гордятся своей красотой. В незапамятные времена, впрочем, один-единственный человек сумел добраться туда через горы. Умный и энергичный, он положил начало правящей династии, однако красотой, увы, не отличался. И нет-нет да и выскакивают в его потомках черты предка. Вот и у правящей четы, чья красота была безупречна, родилась уродливая дочь. И хотя любящая мать мужественно преодолела свое отвращение и девочка воспитывалась в любви и довольстве, бедняжка отчаянно мучилась своей некрасивостью, чуждалась людей и бегала по горам, как дикая коза. Однажды во время своих странствий она набрела на истощенного молодого человека, точно так же, как ее царственный предок, преодолевшего смертельный перевал, но рухнувшего без сил. Надо ли говорить, что она подняла его (а помимо всех своих недостатков, она еще была на голову выше всех своих соплеменников), принесла во дворец и выходила? Надо ли говорить, что он был так же некрасив, как и она сама? Что он оказался принцем соседней державы? И, наконец, что он тоже влюбился в нее… А дальше… Предоставим слово самому Куприну:

Куприн вряд ли знал генетику, но был собачником и лошадником. С научной точки зрения эта новелла безупречна:

Имеются уродливые жители генетического изолята (теоретически, впрочем, там должны были закрепиться рецессивные гены, но, судя по дальнейшему описанию, здесь среди местных жителей имела место некая спонтанная мутация по доминантному типу: именно при таком раскладе в роду может неожиданно «выскочить» подавленный латентный признак). Видимо, скрытые, рецессивные гены присутствовали у обоих родителей — поскольку и мама и папа были «высокого рода», то есть, принадлежали царствующей фамилии, начало которой положил «уродливый» пришелец Эрн. И, коль скоро молодая Эрна сочеталась браком с Шарлем, их ребенок не унаследовал ни одного из признаков жителей изолята. Он принадлежит к рецессивной, генетически чистой линии, свободной от «мутации», и его родителям даже нет нужды беспокоиться, что когда-нибудь эти признаки «выскочат» у его потомков. По законам генетики это невозможно — разве что кто-то из них взял бы в супруги уродца из Эрнотерры, но с чего бы он стал это делать! И то, что жители Эрнотерры были мелковаты, тоже прекрасно укладывается в общую схему. При близкородственных браках (а они неизбежны без притока «свежих генов» извне) наблюдается генетическое вырождение, в частности выражающееся и в маленьком росте…

Иными словами, созданные в замкнутом искусственном мирке каноны красоты оказались подделкой, обманкой, стоило лишь открыться дверям в большой мир. Значит ли это, что каноны красоты большого мира объективны? Тем более, учитывая, что все, случившееся с жителями Эрнотерры получило вполне материалистическое, научное объяснение?

И тут на сцену выходит наш главный герой…

Мы привыкли считать Ивана Ефремова адептом «правильной», «социалистической», «идеологически выдержанной» фантастики. Отчасти потому, что его в какой-то, не лучший для отечественной фантастики момент, стали противопоставлять «не нашим» Стругацким, а последователями объявили себя литераторы с, мягко говоря, сомнительным талантом и еще более сомнительными идеологическими лозунгами. Надо сказать, к писателю-Ефремову можно предъявить серьезные претензии — в частности, по подводу непрошибаемой серьезности его текстов (вообще свойственной философам и пламенным проповедникам), а также их вызывающей внелитературности. Что греха таить, сейчас перечитывать «Туманность Андромеды» для человека с литературным вкусом — тяжелое испытание. И все же в отечественной фантастике второй половины ХХ века нет другой фигуры такого масштаба — это единственный титан, который оказался способен в одиночку тягаться с могучими братьями.

Ефремов — фигура действительно титаническая. Родился будущий писатель в деревне Вырица под Санкт-Петербургом, работал матросом (отсюда любовь к морю, нашедшая отражение в его прозе), окончил экстерном геолого-разведочный факультет Ленинградского университета, участвовал во многих геологических и палеонтологических экспедициях, заведовал лабораторией Палеонтологического института РАН, защитил докторскую, основал новое направление науки — тафономию (наука о закономерности образования местонахождений ископаемых остатков), стал лауреатом Госпремии. Хватило бы на любую биографию.

Но в этом случае его бы знали исключительно специалисты.

Ефремов же прославился все-таки как писатель-фантаст.

Поначалу первые его рассказы были вполне «научные» и, я бы сказала, подростковые. Про геологов, про моряков, про клипер «Катти Сарк», про поиски следов пришельцев, про то, как один древний грек пересек Африку… Но в 1957 году он опубликовал свою грандиозную утопию «Туманность Андромеды» (где-то около 16 авторских листов — на этом объеме тоже, как выясняется, можно потрясать умы).

Утопия касалась в основном коммунистического будущего, братства разумных рас, межзвездных перелетов, в общем, вещей правильных и идеологически выдержанных. На самом деле эта картина будущего, при пристальном прочтении, оказалась крамольной, но сейчас речь не об этом.

После «Туманности Андромеды» уже никто не мог сказать, что «в советской фантастике секса нет». А после романа «Лезвие бритвы» (1964) — классического романа, с флэш-бэками, сложным переплетением линий, интригой и философскими отступлениями, после продолжения «Туманности Андромеды» — «Часа быка» (1968), и в особенности после исторического романа «Таис Афинская» (1973) создалось ощущение, что великий философ, ученый и писатель на этом вопросе, извиняюсь, несколько зациклился.

На самом деле помимо личностных причин (если они были, не нам о них судить), имелись и другие — исторические, идеологические, социальные. После краткой оттепели, завершившейся знаменитым фестивалем Молодежи и Студентов,[22] наступило время «социалистической морали», термина «моральный облик» и вуайеристких разборок на партсобраниях, столь исчерпывающе отраженных Галичем в песне «Товарищ Парамонова» (1963). Ханжество — вот, пожалуй, то слово, которым можно охарактеризовать моральную атмосферу того времени, и именно против этой атмосферы и восстал Иван Ефремов. Недаром слово «ханжество» у него в текстах последнего времени одно из самых частотных.

Впрочем, сексуальная революция в фантастике носила глобальный характер.

Ведь если здесь и проводить параллели с кем-то из Великих Мастеров, то это с Хайнлайном. Писавший вполне детские приключенческие тексты, он вдруг в почтенном возрасте с шокирующей легкостью переключился на тексты, мягко говоря, не для детей. Все эти его истории про семейку Лазаруса Лонга… Сплошь апология случайных связей, однополой любви и даже инцеста… И выходили его книги одновременно с ефремовскими — «Чужак в чужой земле» — в 1961 году, «Достаточно времени для любви или Жизни Лазаруса Лонга» — в 1973. Так что шли Хайнлайн и Ефремов, можно сказать, голова в голову, хотя Хайнлайн в этом смысле забирал круче. Какой поздний роман Хайнлайна не возьмешь — все будет про полигамию, полиандрию, промискуитет и прочие приятные вещи. И, надо сказать, даже для весьма толерантного западного читателя и критика (на деле, впрочем, средние американцы тоже те еще ханжи) это было чуточку чересчур. Хайнлайну все-таки было легче: его романы пришлись на самый пик эпохи сексуальной революции, «детей-цветов» и презрения к условностям, но у нас-то никакой сексуальной революции не было.

У нас, чтобы потрясти основы «внутрицеховой» морали потребовался удар меньшей силы, но зато по бОльшим площадям — Ефремов не забыл ни современность («Лезвие бритвы»), ни древность («Таис Афинская»), ни далекое будущее («Туманность Андромеды» и особенно «Час быка»). В результате именно Ивану Ефремову мы обязаны тем прорывом, который превратил фантастику во «взрослую» литературу. Причем прорывом провидческим, почти преждевременным.

За что ему огромное спасибо.

Хайнлайн получил неплохое образование, но это было образование технаря. Ефремов был палеонтологом, то есть, одновременно биологом и историком. Поэтому к проблеме отношения между полами и, особенно, к литературному исследованию проблемы красоты (еще одна излюбленная его тема) он подошел очень серьезно. Подбирался он к ней еще в повести «На краю Ойкумены» (1949), где эллин-скульптор, волею судьбы занесенный в Египетское царство, а затем — и в Черную Африку, пытается открыть для себя загадку красоты и гармонии. Видимо, именно эту загадку пытался открыть для себя писатель — не столько «интуит», как теперь принято говорить, сколько рационалист, он не слишком доверял наитию, предполагая, что у всего (кстати, даже у телепатии) есть своя материальная, рациональная основа. В конец концов ему, казалось, удалось вывести универсальный рецепт телесной красоты, и даже убедить себя в том, что универсализм этот носит вселенский характер.

[22] Хронологические рамки хрущевской оттепели М.Галина видимо определяет со дня смерти Сталина (март 1953) до подавления венгерского восстания (октябрь 1956). VI международный фестиваль молодёжи и студентов состоялся в июле 1957. (прим. С.С.).