Фантастика глазами биолога: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Главным отличием меню аристократа было обилие мяса — прежде всего дичи, охота на которую являлась привилегией аристократии (баранов вплоть до середины ХIII века в Европе разводили только для стрижки шерсти), затем домашняя птица, а также — рыба. Преобладали жареные и отварные блюда, причем супы подавались отдельно — в отличие от крестьянского стола, где все валили «в одну кучу». Зелени аристократы ели меньше — считалось, что мясо придает воину необходимую доблесть и «полнокровие», а зелень, напротив, усмиряет характер — ее оставляли для постных дней.

Фантасты уверяют — пища, особенно каждодневная — важное условие формирования социального и национального типа. У Фрэнка Херберта в «Дюне» целый этнос — фримены — образовался благодаря ежедневному потреблению специи — меланжа, дающего не только паранормальные способности, но еще и особый, синий оттенок глаз.

В действительности, особенности меню имеют не столь радикальное значение. Разве что они способны полностью разделять казалось бы живущие на одной и той же территории группы людей. Евреи и мусульмане не едят свинины — это всем известно. Менее известно, что правоверный еврей не будет есть еще множество вкусных вещей — кроликов, креветок, осетрины, крабов, угря, мидий, устриц… Да и обедать в дом к христианину не пойдет — там мясное и молочное готовят в одной посуде, что по иудаизму не допустимо. Православные христиане держат долгие посты, во время которых мясной (вообще животный) рацион радикально ограничивается. Индусы не едят говядины. Буддисты — любого мяса. Но влияет ли это на этнический тип, вообще на внешний вид? Разве что в радикальных случаях. В горных селениях, где пища бедна йодом, у людей разрастается щитовидка, появляется так называемый зоб. Болезнь бери-бери на островах Индонезии поражала только богатых людей — их пищевые традиции требовали, чтобы на стол попадал только белый, очищенный от оболочек рис, а витамины группы В, отсутствие которых и вызывает бери-бери, содержатся как раз в оболочке. Традиции, престиж в пищевых предпочтениях порой бывают важнее здравого смысла — впрочем, как и в любой другой области.

Но давайте вернемся к Ивану Гирину:

Комментарии. Лицо на фотографии, составленное из нескольких сотен лиц, как показали опыты, будет восприниматься, как красивое. В общем и в целом красота — это действительно среднее; обобщенное — иногда с умеренными отклонениями в пользу «предпочтений». Но есть одно исключение, неоднократно (и несправедливо) осмеянное в анекдотах. Белокурые (или рыжеватые) волосы, не так уж часто встречающиеся у женщин, считаются красивыми. Настолько, что испокон веку везде — даже на «черноволосом» востоке женщины высветляют себе волосы искусственно. Как бы не смеялись над «блондинкой» — уж и глупые они (на деле цвет волос и интеллект не коррелируют), и бессердечные, и жадные… А джентльмены предпочитают блондинок и все тут!

Скорее всего, у этого феномена несколько объяснений, впрочем, трудно сказать, которое из них на самом деле «работает», а какое — лишь наше теоретическое построение. Начнем с «культурного» — в оппозиции светлого и темного «светлое» — хорошее, темное — плохое. Светлое — богатство, счастье, удача, темное — неудача, гибель, бедность и позор. Женщина со светлыми волосами — одновременно и носительница удачи, ее посланница, и живое доказательство, подтверждение удачливости ее супруга.

Второе объяснение носит более приземленный, биологический характер. Светлые волосы — рецессивный признак. Иначе говоря, светлые волосы будут у ребенка, оба родителя которого будут носителями гена «светловолосости». Но шанс, что два рецессивных гена встретятся, выше в замкнутых группах, в «генетических изолятах». Такие изоляты могут быть естественными — скажем, острова, где почти все жители — рыжеволосы. Или глухие горные деревушки — вспомним, сколько светловолосых горцев, выходцев из глухих кавказских селений, уверяют, что они белокуры потому, что именно здесь, при переходе через горы, Александр Македонский «забыл» свой гарем.

Но такие изоляты могут быть и искусственно созданными, иначе говоря, кастовыми. Аристократия, связанная прочными семейными узами внутри относительно замкнутых кланов, является не меньшим заповедником рецессивных генов, чем любой географический изолят. Соответственно, и светловолосых среди аристократов должно быть больше. А я уже говорила о том, что «аристократические признаки» остальной частью населения перенимались как мода.[23] Не вышло заполучить белокурые волосы от мамы с папой, сделаем их из темных. Рецепты были известны издавна, и многие венецианки на картинах Возрождения замечательным золотисто рыжим цветом волос обязаны хорошим растительным красителям.

Еще одно, несколько спекулятивное объяснение, мне особенно нравится, потому что оно — целиком и полностью моя идея. Дело в том, что светловолосость обычно соседствует и с другими рецессивными генами. Иными словами, получив в супруги блондинку, аристократ получал набор рецессивных генов. У потомства они легко подавляются генами доминантными — иными словами в чертах потомства блондинок будут проступать скорее признаки отца, чем матери. А в условиях, когда установление отцовства весьма проблематично, было очень важно, чтобы отпрыск походил на отца. Блондинка — тот чистый лист, на котором аристократ пишет историю своего рода.

Именно потому они и были столь популярны в качестве потенциальных партнерш именно крупной, правящей аристократии.

Комментарии:

Все, что до этого было здесь изложено, излагалось с точки зрения мужчин. Собственно, когда речь идет о женской красоте, только эта точка зрения и имеет значение. Сами женщины, прихорашиваясь, оценивая себя и своих приятельниц, рассматривая модные журналы, на деле тоже рассматривают себя именно глазами мужчины, потенциального партнера. Женская мода, парфюмерия, «визаж» — во многом делается мужчинами.

Сами мужчины охотно обсуждают женские достоинства, точно так же, как женщины сплетничают между собой о внешних качествах своих подружек. Но вот мужскую красоту женщины не обсуждают. Не потому, что эта тема запретна. А потому, что она для женщин не очень интересна.

Ефремов в своей «гиринской» лекции честно пытался одновременно представить идеал и мужской красоты. Что-то там насчет выпуклых брюшных мышц. Но получилось это у него гораздо менее убедительно.

На самом деле при половом отборе красота партнера для женщины не имеет значения. Недаром в пословице «не по хорошу мил, а по милу хорош» — объект явно мужского рода. А вот социальный статус партнера для женщины имеет огромное значение. Социальный статус — залог того, что будущие дети окажутся в привилегированном положении по сравнению с остальными. Подтверждением социального статуса служат и знаки внимания со стороны других женщин — чем больше женщин признает значимость этого мужчины, тем он «ценнее». Срабатывает механизм «раскрутки» — лучше всего его видно на примере рок- и поп-звезд, киноактеров, а во времена более отдаленные — теноров и героев-любовников. В этой связи понятна и победительность Дон Жуана — сработал тот же механизм «самозапуска», раз несколько женщин уже предпочли его кому-то другому, значит, полагала очередная жертва, что-то наверняка в нем есть. Молодость партнера — тоже привлекательный фактор, но многочисленные (и, кстати, счастливые) «неравные браки» свидетельствуют о ее второстепенном значении. Тем более, «пожилому супругу» часто не было и сорока, а то и еще меньше.

Кстати, у русского крестьянства практиковалось и обратное — зрелую девушку выдавали за юношу, фактически за подростка; причем, бывало такое именно в крепких, состоятельных семьях, где нужен был не старшой (он уже имелся), а просто еще один работник.

Так что красота «своего» мужчины для женщины — скорее вопрос престижа, подтверждение собственного высокого социального статуса. Но это именно в тех случаях, когда женщина играет в социуме «мужскую» роль — иными словами, самовластно распоряжается людьми и имуществом.

Что же до гормонов…

Состояние человека — настроение, самочувствие, умственная деятельность, даже сексуальная ориентация — действительно управляется тончайшими гормональными механизмами. И, влияя на уровень гормонов в крови, можно управлять этим состоянием — пока еще не слишком тонко, но впоследствии, вероятно, это будет удаваться с гораздо большей эффективностью.

Еще в давнем-давнем рассказе Лестера Дель Рея «Елена Лав» богатая миссис Ван-Стайлер, сын которой влюбился до безумия в прислугу, требовала у домашнего врача ввести ему контргормоны. Врач оказался еще более ответственным:

Итак, все, включая любовь, регулируется гормонами… Иными словами, лекарство от любви все-таки есть! А если и нету, то в ближайшее время появится. Равно как и способность распоряжаться своим гормональным фоном по своему усмотрению.

Построения Ивана Гирина (и Ивана Ефремова вместе с ним) не то, чтобы слишком простые, но слишком, как ни странно, рациональные. Природа человека на деле гораздо сложнее — в нем постоянно сталкиваются несколько взаимоисключающих программ, приобретенных в самое разное эволюционное время. Поведение наше и есть некая равновесная этих сил, часто тянущих нас в совершенно разные стороны. Даже самые чудовищные и странные поступки (например, педофилию, где родительский инстинкт намертво и жестко сцеплен с половым) можно объяснить с привлечением этого биологического багажа. Впрочем, от этого они лучше не станут. Человек, помимо всего прочего, существо еще и культурное.

Культура — не только система ограничений, как ее часто трактуют, но еще и система избыточных возможностей. Культура ведает вещами по первой видимости бесполезными, ненужными, бессмысленными — такими, как живопись или поэзия. Или потребность искажать свое тело, его природные пропорции, столь явно присутствующая у всех народов, на всем протяжении человеческой истории. Когда дикарь — или уголовник — татуирует свое тело, нанося на него информацию об иерархическом статусе татуированного — это культура. Когда женщины из африканских племен уродуют себя, удлиняя свою шею при помощи медных обручей, так что шея в конце концов вытягивается на полметра, это культура. Когда расширяют и удлиняют мочки ушей, подпиливают или чернят зубы, заталкивают головы детей в тиски, чтобы сравнять линию носа с линией лба, рассекают язык надвое, — это все культурные наслоения, но неотъемлемые от человеческой природы. И, вероятнее всего, в том или ином виде они будут проявляться всегда.

Вот в нашумевшем романе «Нет» Линор Горалик и Сергея Кузнецова говорится о «зоусах» — людях, просто «по приколу», для сексуальной игры предпочетших животный облик. Вот в романе «Demo-сфера» Ильи Новака женщина-конструкт Вомбата предназначена для выполнения определенных боевых функций. В футурологическом цикле Родриго-Гарсия-и-Робертсона фигурируют генетически модифицированные люди-кошки — воины и наемные убийцы. В романе Лоис Макмастер Буджолд — четырехрукие квадди, люди, генетически сконструированные для работ в невесомости и создавшие свою собственную культуру. Красивы ли они? Уродливы? Трудно сказать, похоже, человеку предстоит привыкать к тому, что сама человеческая форма пластична и может поддаваться какой угодно коррекции. Насколько оправдана с точки зрения морали такая коррекция в данном случае не существенно; тем более, страсть к «подправке» природы заложена, как бы каламбурно это ни звучало, в самой природе человека. Возможно, следует задать другой вопрос — насколько красивыми покажемся этим измененным людям мы?

Иван Ефремов был сторонником золотого сечения, античного идеала красоты, наиболее принятого в Европе, отнюдь не единственного, но самого, если так можно выразиться, рационального. Он полагал его, этот идеал естественным, а все отступления от канонов — искажениями, искусственными поправками. Ефремов вообще был рационалистом — если экстраполировать его мир будущего, довести до логического абсурда, он делается очень похож на «Мы» Замятина. Например, Ефремов не признавал юмора. Полагал, что стихи нужны для «разрядки» накопившихся эмоций, музыка — для создания определенного настроения… Все «для чего-то», все со смыслом — отсюда уже и недалеко до гимнов в честь гигиенического мыла.

Тем не менее, человек именно потому и человек, что он иррационален (вспомним знаменитый рассказ Станислава Лема «Дознание» — о тайном поединке человека и андроида). И бесполезность того или иного предприятия — один из самых «человечных» признаков человека. Недаром самое бесполезное и избыточное из всех искусств — поэзия — в таком почете. И все же…

Можно сколько угодно возражать Ивану Ефремову по мелочам, можно опровергать многие его построения — но главное остается неизменным. Ефремов был первым из фантастов и советских мыслителей, кто отважно и прямо заговорил о «животной природе человека». О том, что механизмы, заставляющие нас ценить красоту, любить, ненавидеть — имеют сугубо биологическую, материалистическую природу. Странно, но советская идеология, столь декларировавшая свою приверженность материализму, именно биологической, материальной природы человека чуждалась. Опасалась ее. Не признавала. Почему — другой вопрос, требующий, наверное, отдельного исследования. Но известно, что под запретом была и наука о поведении животных — этология, и наука о биологических основах поведения человека — бихевиоризм, и фрейдизм. Кстати, о запретном Фрейде Ефремов тоже не преминул напомнить.

«— Вы, я понимаю, сводите всю нашу эстетику к неким подсознательным ощущениям. Это, право же, хлестче Фрейда! — Оратор повернулся к аудитории, как бы желая разделить с ней свое негодование.

Гирин не дал ему высказать второй, очевидно, хорошо подготовленной фразы.

— Сводить — выражение, не соответствующее действительности. Не будем играть пустыми словами. Я думаю, что главные устои наших ощущений прекрасного находятся в области подсознательной памяти и порождены не каким-то сверхъестественным наитием, а совершенно реальным, громадной длительности, опытом бесчисленных поколений. Что касается Фрейда, то тут недоразумение.

[23] Забавный пример следования аристократической моде — бусы-баламуты (искаженное «перламутр») популярные в конце ХVII — начале ХIХ века в Херсонской и Николаевской губерниях. Богатые крестьяне и среднее сословие, осевшее в городе, копировало моду местных господских барышень на жемчуг, но жемчуг был все же по цене недостижим. Вместо него и покупали ввозимые аж из Марокко «баламуты» — клеенный перламутр тридакны. Сейчас такие бусы также — раритет, этнографическая редкость.