Партия. Тайный мир коммунистических властителей Китая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда «Нью-Йорк Таймс» в 2006 г. опубликовала статью об исчезновении Мао из нового учебника истории, использовавшегося в старших классах одной из шанхайских школ, разразилась настоящая буря. Мао и традиционные трактовки войны и революции вдруг оказались заменены эссе о культуре, экономике, транспорте и даже гастрономических привычках людей, и стали напоминать альтернативный подход к изложению истории, за который ратуют кое-какие педагогические течения на Западе. Броский газетный заголовок — «Куда девали Мао?» — вызвал бурную реакцию в Интернете. Влиятельный генерал-лейтенант Ли Цзицзюнь, бывший глава Центрального военного совета КНР, заявил в интервью агентству «Синьхуа», что попытка принизить роль революции и идеологии «абсурдна». Другие комментаторы в Интернете уподобили эти изменения «государственному перевороту тихой сапой» и заговорили о «китайской оранжевой революции». Су тщетно протестовал, что социальная история, сфокусированная на социальных тенденциях, а не на отдельных вождях, олицетворяет надлежащий «марксистский взгляд на цивилизацию». Многолетний труд по созданию нового комплекта учебников пошел прахом, когда шанхайские власти приказали изъять весь тираж. Еще до скандала Су откровенно рассказывал о цензурных ограничениях. «Учебники истории суть публичная интерпретация политической воли страны, — говорил он в интервью 2004 г. — И вот почему редакторы напоминают птичек, танцующих в клетке».

Миф о Мао сковывает не только редакторов школьных учебников. Правопреемники Мао Цзэдуна тоже должны выказывать пиетет в адрес своего предшественника. В конце декабря 2004 г., на юбилейных торжествах по случаю сто десятой годовщины его рождения, Ху Цзиньтао появился в костюме а-ля Мао. Как водится в таких случаях, были вновь опубликованы книги и поэмы Великого Кормчего. Веяния XXI столетия выразились в том, что появилась и музыкальная рэп-композиция в его честь. Впрочем, празднества в 2004 г. отличались одной важной особенностью: группа из шести писателей и ссыльных диссидентов опубликовала открытое письмо с дерзким заглавием: «Призыв к удалению тела Мао Цзэдуна из Пекина». Приведем один абзац.

Письмо завершалось призывом захоронить останки Председателя в Шаошане, родном городе Мао в провинции Хунань, «что тем самым ознаменует начало процесса освобождения нации от насилия и озлобленности, которые превалируют в китайском обществе».

Когда я встретился с одним из авторов по имени Юй Цзе, он предложил покинуть первоначально запланированное место интервью в открытом ресторане одного пекинского гостиничного комплекса, и поговорить в частном номере. Дело даже не в том, что его беспокоила возможная слежка, обусловленная беседой с иностранным журналистом: он не хотел открыто критиковать Мао в общественном месте. Прошлый раз, когда Юй это сделал в ресторане, посетитель за соседним столиком вдруг вскочил и крикнул: «Ты все врешь!» «В приватной обстановке мы могли бы поговорить о таких вещах, — сказал Юй, — но только не на публике и не в средствах массовой информации».

Юй, выходец из западной провинции Сычуань, совсем не похож на записного смутьяна. Скромный человек в очках негромким голосом поведал, почему помог с этим письмом. «Это вовсе не такая уж радикальная вещь. Я всего-навсего излагаю фундаментальные факты». Здесь Юй лукавит. В партийной среде изложение неприкрашенной правды и есть, пожалуй, самая радикальная вещь из всех. Юй утверждает, что жестокость Мао отравила не только политическую культуру Китая, но и повседневную речь. Все социальные движения именуются «кампаниями», говорит он. Любое соперничество превращается в «войну». Оппонента надо не просто победить, а «истребить под корень». Этим путем Мао усилил и вывел на передний план худшие традиции китайского общества. «В китайской традиционной культуре, — говорит Юй, — победитель становится королем, а проигравшие объявляются подлецами и негодяями». В то время как обсуждаемое письмо привлекло определенное внимание за рубежом, в самом Китае оно очень короткое время циркулировало в Интернете — доступ к таким сайтам поспешно заблокировали. «Би-би-си» хотела взять у Юя интервью по телефону, однако связь прервалась, едва Юй начал отвечать на вопросы.

Реакция хранителей официальных версий на все пункты длинного перечня маоистских ужасов в той же степени поучительна, в какой и сюрреалистична. По словам Ся Чуньтао из Китайской академии социальных наук (имеющей статус министерства), вопрос о Мао не обусловлен партийной щепетильностью, а носит «принципиальный характер». С точки зрения Ся, партийная дискуссия в начале 1980-х гг., постановившая, что Мао на 70 % хорош, а на 30 плох, положила конец дебатам. «Сейчас, оглядываясь, мы видим, до какой степени мудрым было это политическое решение. Звучали голоса, призывавшие совсем отречься от Мао. Это привело бы к очень негативным последствиям для китайского общества, — говорит он. — История Мао и поныне предельно актуальна. Мао живет рядом с нами, и вот почему не так-то просто сочинять про него всяческие небылицы».

Партийная родословная Ли Жуя всегда предоставляла ему возможность высказывать собственное мнение, однако терпимость властей не распространяется на издания, где публикуются его работы. В 2002 году Ли дал в Гуанчжоу интервью журналу «Эршии шицзи хуаньцю баодао» («Глашатай мира XXI столетия»), который в ту пору был бастионом относительно открытой прессы. Ли раскритиковал партийную фальсификацию истории и отсутствие независимых ограничителей власти КПК. Хуже того, продолжающееся обожествление Мао он назвал «культом», который является «злом в предельном выражении», тем самым поставив его на одну доску с объявленной вне закона сектой «Фалуньгун». За такую публикацию Отдел пропаганды не просто дал нагоняй редактору — издание было закрыто полностью. Та же судьба ждет и других редакторов и журналистов, бросающих вызов партийным суждениям об истории, даже если речь идет о событиях, имевших место задолго до прихода компартии к власти.

Решение о распространении юрисдикции партии над прошлым вплоть до 1840 г., то есть задолго до падения последней императорской династии (1911 г.) и гражданской войны с националистами (1930–1940 гг.), принятое партией в 2001 г., расширило поле исторических баталий. У Отдела пропаганды появился дополнительный рычаг воздействия на своевольных редакторов, которые давно напрашивались на взбучку. Много лет верхнюю позицию «черного списка» занимал Ли Датун из «Чжунго цин-няньбао» («Молодежь Китая»).

Во плоти Ли очень напоминает газетного редактора старой закваски, привыкшего раздавать указания и видеть свои распоряжения исполненными. На любой вопрос у него готов ответ, категоричный и лаконичный. Порой возникает впечатление, что он не разговаривает, а лает. Но за внешней грубоватостью прячется мощная редакторская интуиция. Ли — жесткий, смелый и откровенный человек, постоянно находящийся в поисках темы, способной поддеть власть.

Начальные годы его творческой биографии были потрачены на лугах Внутренней Монголии, где Ли пас овец в рамках программы трудового перевоспитания «культурной революции». Первую работу в качестве журналиста он получил в 1979 г., в провинциальной редакции «Чжунго цинняньбао», а затем карьерная лестница привела его в Пекин. Он еле-еле унес ноги во время гонений на либеральных репортеров по следам событий 1989 г., и за участие в протестах был наказан переводом в научный институт при газете сроком на пять лет, а затем вновь вернулся в журналистику. В начале текущего столетия он поднялся до поста главного редактора «Бин дянь» («Точка замерзания»), скандального еженедельного приложения к центральной газете. «Чжунго цинняньбао», известная за свою относительно либеральную культуру и безупречную политическую репутацию, предоставила Ли немало места для маневра. Спонсором газеты выступал Коммунистический союз молодежи, партийный орган, послуживший опорой для Ху Яобана, а позднее и для самого Ху Цзиньтао. Впрочем, политическая протекция, которой пользовался Ли благодаря этой газете, вскоре начала крошиться.

Подобно любому китайскому журналисту, не зря жующему свой рис, Ли презирал еженедельные указания, спускаемые из отдела пропаганды. Указания эти отличались весьма широким спектром: то предписывали строго конкретные формулировки по тем или иным вопросам, то просто задавали общий тон освещения события в зависимости от его характера. Повседневными новостями отдел пропаганды руководит по телефону, хотя в последнее время все чаще используются эсэмэски. Вердикт отдела пропаганды обжалованию не подлежит. «Никаких дискуссий. Они тебя просто уведомляют, — говорит один из старших редакторов. — И никогда не снисходят до объяснения причин. Прежде всего, подобные вещи не обсуждаются с аутсайдерами, вдобавок сами причины бывают весьма щекотливы. Они отражают результирующий вектор влияния различных лоббистских групп». В отличие от Советского Союза здесь нет цензоров, которые правят текст красным карандашом прямо в редакции. «Никому ничего не надо говорить, — продолжает редактор. — Красная черта проходит непосредственно в головах людей».

Ли, частенько заступавший за эту красную черту, попал под прицел Отдела пропаганды задолго до своего участия в войне за историю. В 2005 году только что назначенный главред попытался ввести систему аттестации качества репортерской работы согласно откликам государственных должностных лиц — с вычетом из зарплаты или выплатой премиальных в зависимости от чиновничьей оценки. Ли возглавил мятеж, и план был похоронен. Кроме того, Ли опубликовал статью об извинении, которое принес лидер тайваньских националистов за так называемый белый террор, когда Гоминьдан захватила власть над островом в начале 1950-х гг… В статье ни слова не было о резком контрасте с поведением КПК, но между строк — между строк Ли сказал достаточно. Даже после публикации статьи он продолжал уделять основное внимание идеологическому воспитанию. «Политзанятия для того и созданы, чтобы вбивать людям в головы информацию насчет КПК, однако эти вопросы оказались для нас слишком щекотливыми, и мы призадумались: куда идти дальше?» — вспоминает Ли. В 2005 г., листая подаренный другом журнал, Ли наткнулся на эссе одного пожилого ученого.

Юань Вэйши, бывший профессор китайской философии при Университете Чжуншань в Гуанчжоу, придерживался аналогичных взглядов на политическое воспитание. В 2001 году он начал коллекционировать китайские школьные учебники, чтобы сравнить предлагаемую ими трактовку семидесятилетнего периода начиная с опиумной войны и заканчивая падением династии Цин в 1911 г., с текстами из учебников, изданных в Гонконге и на Тайване. «Я пришел в ужас», — говорит Юань. Учебники метрополии были до того насыщены патриотическими призывами «поддерживать» традиционную китайскую культуру и защищать отечество, что в них тонули любые рациональные объяснения присущих Китаю слабостей. Если следовать логике этих учебников, китайская культура «не имеет себе равных», а любое «внешнее зло», посягающее на эту «непревзойденную» культуру, можно отвадить за счет диктатуры или массового насилия. Воспитание на подобных принципах Юань уподобил кормлению ребенка волчьим молоком. Ознакомившись с учебниками, он прямо так и сказал: «Меня изумляет, что наша сегодняшняя молодежь продолжает пить это волчье молоко!»

Основной упор Юань сделал на подачу «восстания боксеров» 1899–1900 гг., событие, опозорившее цинский двор, поскольку осаду древних дворцовых покоев в Пекине удалось снять лишь силами иностранных армий. Эти «боксеры» напоминали современных талибов; происходили они из крестьян и были знамениты тем, что верили, будто восточные единоборства сделают их неуязвимыми для пуль. А еще они люто ненавидели все иностранное. Учебники метрополии, говорит Юань, вполне добросовестно пишут о зверствах и мародерстве иностранных солдат, однако оставляют безо внимания ответное насилие «боксеров» по отношению ко всем иностранцам, без разбора. «Они перерезали телеграфные провода, громили школы, разбирали железнодорожные пути, сжигали импортные товары, убивали иностранцев, а заодно и китайцев, которые как-то были связаны с иностранцами, — писал Юань. — Любой человек и любая вещь даже с небольшим налетом «иностранности» подлежали уничтожению… а в учебниках наших детей об этом ни полслова!»

Статья Юаня была опубликована в небольшом подпольном издании на юге страны в 2002 г. Никто не обращал на нее внимания, пока в конце 2005 г. Ли Датуну не прислали экземпляр этого журнала. Ознакомившись с текстом, Ли тут же загорелся темой и полностью воспроизвел статью на страницах «Точки замерзания» в начале 2006 г., то есть почти через четыре года после ее появления. Он знал, что рискует, однако сумел преодолеть возражения коллег. «Они не хотели ее печатать — это, дескать, вызов компартии», — сказал он. Ли думал, что отставные кадровые работники, просматривающие прессу по поручению отдела пропаганды, его пожурят, да и только. К примеру, указывал он, госкорпорация Центрального телевидения Китая только что выпустила в эфир 40-серийный фильм про династию Цин. Телепрограмма прошла проверку среди историков и была одобрена с разрешения самого Ху Цзиньтао. Точно так же статья Юаня, говорил Ли, касается событий столетней давности, когда «в Китае не было ни марксизма, ни социализма, ни Коммунистической партии».

Но Ли не знал, что Отдел пропаганды уже подготовил для него засаду. За несколько недель до описываемых событий старший редакторский состав «Чжунго цинняньбао» был вызван в штаб-квартиру КСМ, где узнал, что «давление сверху из-за «Точки замерзания» становится невыносимым». Статья Юаня оказалась тем предлогом, которого ждали многочисленные враги газеты. Публикация подверглась ураганной критике в киберпространстве. Юаня назвали «предателем», который «подкапывается» под устои современного исторического обучения. «Политбюро уже решило нами заняться, — сказал Ли. — До этого Отдел пропаганды всего лишь мониторил отзывы интернет-сообщества. Если публикациям рукоплескали, они не предпринимали никаких шагов, потому что боялись разозлить слишком большое число людей. Но когда реакция стала негативной, они решили, что пробил их час». Через несколько дней после появления статьи газетное приложение прикрыли.

Ли отказался сдаться без боя, поскольку решил «оставить след протеста в истории». Он написал открытое письмо, где раскритиковал запрет, и запустил апелляцию по партийным каналам, утверждая, что закрытие издания «противозаконно». «Нам не хотелось оказаться последним поколением репортеров, которые были послушным орудием, «ртами и языками» КПК, — сказал он. — Средства массовой информации всегда являлись сообщниками любой исторической катастрофы, будь то борьба с «правым ревизионизмом», «большой скачок» или «культурная революция». Письмо лишь подлило масла в огонь. Через две недели он был официально снят с работы и переведен в тот же газетный НИИ, где уже провел пять лет после 1989 г. «Второй раз меня сдали в камеру хранения», — шутил Ли, пока рылся в поисках нужных документов в своей квартире на окраине Пекина. Последним, донкихотским жестом Ли и еще одного уволенного журналиста стало длинное открытое письмо, где обсуждалось уничтожение газеты. «Чиновникам разрешается устраивать поджоги, но простым гражданам запрещено даже фонарь зажечь! — писали они. — В их мозгах нет и следа понятия о правах человека».

Решение о закрытии «Точки замерзания» было горячо одобрено консервативными партийцами. «Это нетрудно объяснить, — сказал Ся Чуньтао, историк из Китайской Академии социальных наук. — Как-никак, речь об официальном печатном органе при Коммунистическом союзе молодежи. Они не имеют права публиковать заявления, идущие вразрез с линией партии. Да я бы сам их прикрыл». По словам Ся, проблема заключается в том, что слишком много развелось историков-дилетантов, которые пытаются обсуждать вещи, для осмысления которых им недостает квалификации. «Юань в вузе вовсе не на историка учился, — промолвил он. — Я не к тому, что он не имеет права высказывать личное мнение насчет «боксеров», но ведь это надо делать сообразно историческим фактам, не допуская фундаментальных ошибок».

Теперь, через три года после увольнения, Ли скорее заводится, нежели куксится, вспоминая этот эпизод своей биографии — и не только потому, что настоящий журналист всегда не прочь помахать кулаками. Его атаки на Отдел пропаганды приобрели широкую известность в Интернете. При поддержке японских издателей он выпустил книгу с подробным хронологическим описанием этого дела. А еще Ли активно ведет блог, который служит перманентной платформой для комментариев по вопросам свободы слова. В сравнении с удушливой политической атмосферой после 1989 г., нынешняя реакция властей носит решительно просвещенный характер. «На сей раз люди платят не столь высокую цену, — говорит он. — Они поняли, что могут бороться за свои права».

Гуанчжоуский Юань придерживается аналогичного мнения. До него дошли слухи, что власти провинции Гуандун пожаловались университетскому начальству на публикацию его статьи в «Точке замерзания». Но ректорат сумел отразить нападки.

«Никто ко мне не пришел с претензиями. И в доме тихо, — сказал он, сидя в своей квартире на территории студгородка. — Меня потом человек сорок журналистов спрашивали: «Ну что, притесняют?» А я им отвечаю: «Нет, нет». Мне кажется, как раз такая пропаганда партии особенно на пользу».

Примерно в то же время, когда Ли выгоняли из редакции «Точки замерзания», Ян Цзишэн завершал работу над «Надгробием». Подобно Ли, Ян всегда был репортером-«бомбистом»; впрочем, если Ли позиционировал себя в качестве аутсайдера, Ян «метал снаряды» прямо из сердцевины партийной системы.

Ян начал карьеру в «Синьхуа» в 1967 г. и оставался в этом агентстве до самой пенсии, до 2002 г. Работа на «Синьхуа» давала ему привилегии, которые радикально отличаются от возможностей, доступных репортерам в демократических странах. Успешные западные журналисты опираются на личные таланты и способности раскапывать скандальные факты или поднимать вопросы публичной политики на такую высоту и с такой одержимостью, что власти вынуждены на них реагировать. А вот журналистское могущество Яна всегда проявлялось за кулисами, вне поля зрения общественности. В ответ на вопрос, какие из его публикаций оказали наиболее сильное влияние на политику, Ян не назвал ни одного репортажа из тех, что написал за три десятилетия работы в «Синьхуа» в качестве редактора экономической рубрики. Все его статьи и комментарии, подготовленные для широких масс, проходили проверку и очистку в пропагандистской машине. Их появление в печати было направлено на укрепление государственной власти, а не на ее расшатывание.

Куда больше Ян гордится своими сводками для внутренней секретной службы новостей «Синьхуа», которые составлялись исключительно для нужд старших партийных начальников. Две сводки получили статус кабинетных документов, с ними работало высшее руководство страны. В 1972 году Ян написал репортаж о том, как военные насильственно заняли школы, больницы и жилые дома в портовом городе Тяньцзинь неподалеку от Пекина, где Ян проработал девятнадцать лет. Репортаж попал на письменные столы Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, которые тут же приказали войскам освободить здания. Еще один эпизод, также произошедший в эпоху «культурной революции», относился к обвалу промышленного производства. «Мао тоже читал эту сводку», — сказал Ян. В 1987 году он написал серию репортажей о падении экономической значимости Тяньцзиня; четыре из них оказались в руках гонконгской прессы, причинив городским властям изрядное беспокойство. Ли Жуйхуань, тогдашний мэр города, впоследствии член Политбюро, приказал расследовать поведение Яна, но никаких мер принимать не стал. «Да он просто книжный червь, — позднее отзывался Ли о Яне. — Так что я его отпустил».

Чем дольше Ян работал в системе, тем больше расходился с ней во взглядах. Переломный момент наступил в 1989 г. Ян тогда отметил в дневнике: «Кровь студентов вымыла из моей головы всю накопившуюся ложь». К началу 1990-х гг. Ян превратился в разъездного репортера-экономиста; кроме того, он решил написать книги обо всем, что КПК пыталась скрыть — о трагедии 1989 г., о политической грызне среди высшего руководства и, самое главное, о повальном голоде. Официальный статус журналиста стал отличным прикрытием для второй, никому не известной стороны Яна. К сожалению, написание книги — лишь часть процесса. Не менее важно доставить книгу китайскому читателю. «Едва легитимность КПК оказывается под сомнением, как Отдел пропаганды мобилизует все средства, чтобы подавить идею в зародыше, — говорит Ян. — С ними идет постоянная борьба. Они меня подавляют, а я вновь бросаю им вызов».

Первая работа Яна, «Эпоха Дэн Сяопина», была опубликована в Гонконге (1999 г.), а затем и в самом Китае. Несмотря на то, что книга прошла цензуру, Отдел пропаганды распорядился изъять ее из магазинов, на три месяца закрыл издательство, а директору приказал покаяться в письменном виде. В том же году Отдел на 20 % урезал квоту издательства (в Китае всем издательствам ежегодно спускаются квоты на число разрешенных к публикации наименований). С этого момента Ян решил издаваться только в Гонконге, куда не дотягивалась рука Отдела пропаганды. В 2000 г. он выпустил аналитический обзор социальных слоев в Китае. Затем, в 2004 г., вышла «Политическая борьба в эпоху реформ и открытости Китая» — сборник интервью десятилетней давности, которые Ян втайне брал у Чжао Цзыяна, партийного лидера, смещенного за несогласие с политикой применения военной силы в 1989 г. Имя Чжао было запрещено упоминать в прессе, так что публикация этих интервью стала первой ласточкой. Начальство «Синьхуа» устроило Яну взбучку — однако не уволило.

Политическое прозрение Яна приобрело более личный характер, когда губернатор провинции Хубэй рассказал ему о голодной смерти сотен тысяч человек в его родном регионе. С этого момента Ян по-иному стал относиться к кончине собственного отца в 1959 г. Он отлично помнит, при каких обстоятельствах узнал, что отец умирает. Пятнадцатилетний школьник и агитатор при местном отделении Коммунистического союза молодежи, Ян в ту пору был ярым сторонником Мао. Он как раз писал дацзыбао с лозунгами кампании «трех красных знамен», прославляя «генеральную линию», «большой скачок» и «народные коммуны», когда в комнату вбежал встревоженный одноклассник: «Слушай, у тебя отец при смерти!» Позднее Ян корил себя, что не вернулся домой пораньше, чтобы помочь накопать диких овощей и накормить семью. В ту пору он и не думал винить Мао или компартию. Это была сугубо частная, семейная трагедия, но через тридцать лет он стал рассматривать ее совсем под другим углом зрения.

На протяжении следующего» десятилетия Ян периодически посещал государственные архивы и копался в демографических отчетах, в данных о производстве зерна, метеорологических сводках, докладах о кадровых перемещениях, заключениях следственных комиссий и так далее. Поиск фактов о великом голоде был самым крупным и опасным проектом в его биографии. Под предлогом изучения сельскохозяйственной темы Ян сумел получить доступ к документам, которых десятилетиями никто не видел. Когда не срабатывало даже удостоверение старшего журналиста «Синьхуа», он прибегал к помощи коллег и их связям с местными властями. «Коллеги знали, чем я занят, — сказал он, — и негласно меня поддерживали».

В частности, Ян получал материалы от бывшего главы территориального отделения «Синьхуа» в провинции Ганьсу на западе Китая. В Сычуани, обильно заселенной житнице страны, нашелся и другой сочувствующий журналист. Впрочем, иногда Ян нарывался на глухую стену. Он едва не погорел в Гуйчжоу, одной из самых бедных провинций, где по рекомендации коллег сходил в обком за разрешением на доступ к местным архивам. Руководитель отдела разнервничался, позвонил директору архива, который направил его к первому заместителю главы секретариата партийного комитета провинции, тот обратился к своему начальнику, а этот чиновник заявил, что придется испрашивать соизволение Пекина. Запрос в центр наверняка вскрыл бы тайную игру Яна. «Нам была бы крышка», — признается он. Услышав про Пекин, Ян под надуманным предлогом поспешил откланяться, дескать, загляну попозже. Вот так и вышло, что в «Надгробии» нет детальных сведений про Гуйчжоу.

Ян постоянно тревожился, что будет арестован, а его коллеги — наказаны. «Я ощущал себя как человек, забравшийся вглубь горной страны в надежде отыскать сокровище: один-одинешенек, а кругом тигры и прочие звери, — говорит он. — Опасность грозила серьезная, потому что такие материалы были запрещены к использованию». В поисках документальных источников для «Надгробия» он тщательно выписывал все учетные данные, вплоть до регистрационных номеров и дат. Предвидя, однако, потенциальные неприятности, Ян кое-что изъял из своих фактографических сносок, количество которых переваливает за две тысячи. Вместо того чтобы напрямую указывать архивные данные, он ссылается на них следующей формулировкой: «Оригиналы документов из очень достоверных источников».