Партия. Тайный мир коммунистических властителей Китая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

История — жизненно важный и расширяющийся компонент так называемого патриотического воспитания в школах и беспрестанных, занудных напоминаний о столетнем унижении всей нации под пятой иностранных держав. Если говорить конкретнее, Отдел пропаганды следит за тем, чтобы патриотизм никоим образом не обособлялся от партии. «Основное содержание текущей патриотической кампании состоит в том, чтобы пропагандировать страстную любовь к Коммунистической партии Китая, — писал руководитель Коммунистического союза молодежи Лу Хао, обсуждая новейшие политические установки в 2009 г. — Ключевая задача — направить силы молодежи на объединение всех трех составляющих: социализма, патриотизма и руководящей роли КПК».

Надзор за историей, который осуществляет Отдел пропаганды, уже перерос временные рамки реального нахождения компартии у власти. По версии 2001 г., история КПК берет начало аж в 1840 г., «что и объясняет историческую неизбежность создания КПК». Это утверждение немедленно помещает целую вереницу событий — начиная с первой опиумной войны, открывшей длительный период подчинения Китая воле империалистического Запада, а позднее и Японии — под зонтик пропагандистской системы. Соответственно, сейчас у любого независимого историка появилось больше шансов чем-нибудь да не угодить властям.

Партия рассматривает историю в контексте политического руководства, где превыше всего ставится престиж КПК и ее власть. Подобно тому, как кадровые вопросы и коррупционные расследования обсуждаются исключительно внутри системы, так и споры по любым болезненным историческим проблемам решаются строго в пределах партийного круга. Как следствие, исторические дебаты носят закрытый характер, да еще ведутся эзоповым языком. Здесь и близко нет публичной открытости, характерной для заседаний левых политических партий Запада, например, британских лейбористов или французских социалистов.

По таким событиям, как «большой скачок», «культурная революция», подавление тибетского восстания в 1959 г., продемократические протесты 1989 г. и так далее, КПК ограничивается простым оповещением о своем вердикте. Партийные руководители обязаны следовать этим заявлениям, невзирая на личные взгляды, что напоминает вестминстерскую систему, в рамках которой министры связаны решениями Кабинета. Либо ты всеми силами поддерживаешь вердикт, либо становишься аутсайдером. Вот и получается, что мнение партии — по крайней мере, в теории — становится коллективным мнением всей страны с населением 1,3 миллиарда человек. Китайцы, желающие публично агитировать за альтернативный взгляд, делают это на свой страх и риск.

Нельзя сказать, что отдел пропаганды недооценивает сложность своей задачи по внедрению официальной линии. Как-никак, на кону национальная безопасность. «В Китае глава Отдела пропаганды ЦК — все равно что министр обороны в США и министр сельского хозяйства в бывшем Советском Союзе, — сказал Лю Чжундэ, в течение восьми лет с 1990 г. занимавший пост замдиректора Отдела пропаганды ЦК КПК. — От стиля его руководства зависит стабильность страны».

Одна из величайших «исторических» битв последнего времени с участием Отдела пропаганды не завершена до сих пор. Речь идет о том, как справиться с последствиями коллапса коммунистической системы в Советском Союзе и Восточной Европе в конце 1980-х гг. и начале 1990-х гг… К примеру, не далее как в 2006 г. был выпущен DVD с восьмисерийным документальным фильмом, причем под грифом «для служебного пользования». Фильм обсуждал уроки, извлеченные из развала Советского Союза, и был предписан к обязательному просмотру на уровне центральных, провинциальных и городских парторганизаций. В преддверии партсъезда 2007 г. власти пристально следили за любыми упоминаниями о распаде СССР и холодной войне, которая ему предшествовала. Перед съездом Отдел пропаганды выпустил двадцать общих указаний для редакторов, какие именно новости следует освещать в текущем году. Эдикт номер девятнадцать приказывал «строго контролировать репортажи о девяностой годовщине Октябрьской революции и не подыгрывать обсуждению распада СССР».

Примерно в то же время редактор экономической колонки «Файнэншл Таймс» Мартин Вулф вел переговоры об издании в Китае своей книги о глобализации. Все изменения, на которых настаивало крупное государственное издательство «Чжунсинь», были сосредоточены вокруг характеристики Советского Союза и коммунистических диктаторов. Вместо слов «коммунистическая диктатура» Советского Союза китайский издатель хотел видеть «тогдашнее советское руководство», а советскую «коммунистическую систему» надо было заменить на «плановую экономику»; что же касается списка властолюбивых диктаторов, где фигурировали Гитлер, Сталин, Мао и Ленин, имена Мао Цзэдуна и Ленина вычеркивались.

Тщательного разбора не избежали реалии советского периода в изложении Голливуда. Когда в начале 2007 г. фильм «Казино Рояль» вышел в китайский кинопрокат, местные СМИ вовсю подчеркивали, что лента не подвергалась цензуре. На самом деле Джуди Денч, которая играла роль «М», руководительницы секретной британской службы, пришлось заново записать целое предложение в одном из диалогов. Вместо фразы «Господи, как же я скучаю по холодной войне», в китайских кинотеатрах мадам М говорила (по-английски, разумеется): «Боже мой, до чего же я скучаю по былым временам». Лишь после этого картину допустили в прокат.

Тезис о «конце истории» мог получить дурную славу на Западе, уставшем от банковского кризиса и затянувшихся войн в Ираке и Афганистане, однако он до сих пор преследует партию на территории Китая. Ли Жуйган, молодой руководитель Шанхайской медиагруппы, в мае 2007 г. побывал в Германии в составе делегации от китайских СМИ. В делегацию входил и главный редактор «Жэньминь жибао». Позднее, в беседе с друзьями, Ли рассказал, какое впечатление на главреда произвел один из экспонатов Боннского исторического музея: последняя передовица главной партийной газеты Восточной Германии. «Интересно, а наш последний выпуск тоже поместят в музей?», — саркастически прокомментировал редактор.

Вместо того чтобы стать мягким подбрюшием КПК, история, напротив, оказалась прикрыта броневыми листами и превратилась в таран внешней и внутренней политики КНР, средством подъема масс на поддержку правительства. Регулярные воинственные проповеди, которые Китай читает Японии насчет необходимости придерживаться «правильного взгляда на историю» и заняться столь же глубоким самокопанием, как и послевоенная Германия, доказали свою эффективность: с их помощью удалось разжечь гнев молодежи на «заморских чертей». «Япония сознательно подтасовывает исторические факты, отрицает саму оккупацию [Китая], белой краской замазывает свои преступления — вот почему она стала беспрецедентным изгоем во всей Азии, — заявила «Жэньминь жибао» в 2005 г., в период крупномасштабных уличных протестов против Японии. — Если Япония и впрямь хочет стать «нормальной страной», ей не помешало бы поучиться у Германии, которая посмотрела в собственное прошлое как в зеркало».

Обиды Китая на Японию основаны на памяти о подлинных преступлениях, к тому же масла в огонь подливают уродливые и назойливые выступления токийских реваншистов. Аналогичным образом «столетие унижения», выжженное в умах молодежи на школьных уроках истории, основано на реальных событиях дипломатии канонерок, вооруженных вторжений, расовой дискриминации и колониальной аннексии, которые делают мало чести Западу. Однако китайские нравоучения в адрес Японии и других стран нелегко воспринимать всерьез до тех пор, пока гражданам КНР отказано в праве проводить критический разбор истории самой компартии. КПК не любит, когда «зерцало истории» подносят к ее собственной физиономии.

Партия безжалостно реагирует на любые предположения, что ее вердикт по основным политическим конфликтам может быть пересмотрен. Военный хирург Цзян Яньюн, превозносимый многими китайцами за отвагу при разоблачении заговора секретности вокруг атипичной пневмонии, более года провел под стражей, когда в печать просочилось его письмо с резким отзывом о разгоне пекинских демонстрантов в 1989 г. Самая едкая часть письма намекала, что два ныне покойных высших лидера, поддержавших применение военной силы, а именно Ян Шанькунь и Чэнь Юнь, в частной беседе сказали этому врачу, будто намечен пересмотр официального вердикта по упомянутым событиям. В Китае такие новости подобны электрическому разряду. Пересмотр истории не означает простое переписывание школьных учебников; речь идет о тектоническом сдвиге всего политического ландшафта. Многие семьи, из которых состоит партийная аристократия, непосредственно и лично заинтересованы в том, чтобы укреплялась официальная версия трагедии.

Приведем два примера: пересмотр трактовки «тяньаньмэньского инцидента» напрямую угрожает власти, престижу и богатству семей Дэн Сяопина и Ли Пена, которые лично объявили введение военного положения в 1989 г. И если можно призвать к ответу вождей, то в каком положении окажутся должностные лица с полудиктаторскими замашками на местном уровне? Получается, им тоже разрешено предъявить счет? Переписывание партийных вердиктов истории влечет такие же смертельные угрозы для системы, как и допуск независимых органов к расследованию коррупции. Стоит только начать этот процесс, еще неизвестно, куда он заведет. Вернее, непонятно, как его остановить. Партия желает контролировать не только правительство и общество Китая. По веским политическим причинам КПК вынуждена управлять официальной историей страны, в противном случае вскрывшиеся факты могут поглотить и всю партию.

Собирая материалы для «Надгробия», Ян тоже бросил вызов системе, хотя и заявил, что не ставит себе целью свалить КПК. Как сам Ян, так и его помощники были членами партии и в той или иной степени всю жизнь стояли у нее на довольствии. Вот почему Ян с такой тревогой читал рецензии, которые предрекали падение КПК вследствие обнародования фактов о прошлом. «Это меня очень сильно обеспокоило», — признался он. Цель Яна заключалась не в том, чтобы КПК еще плотнее сомкнула кольцо контроля, а напротив, чтобы она его ослабила. По большому счету, историческая правда не только играет ключевую роль в выживании партии, но и важна для укрепления легитимности притязаний Китая на роль великой державы. «Китай не сможет стать сверхдержавой, если будет подавляться историческая правда, — говорит Ян. — Вот почему я заявляю, что страна, не осмеливающаяся взглянуть в лицо своему прошлому, не имеет будущего. Чтобы идти вперед, партия должна сбросить это бремя».

Единственное серьезное бремя на плечах партии — это сам Великий Кормчий. Крупнейшие битвы в «войнах за историю Китая» неизменно велись за обязательство коммунистов защищать облик Мао Цзэдуна, который до сих пор остается универсальным символом КПК и нации.

Когда я спросил Ли Жуя, что он думает о Мао Цзэдуне, который на протяжении четырех десятилетий был то его наставником, то обвинителем и тюремщиком, Жуй хмыкнул и ответил в характерной для себя лаконичной манере: «Первое впечатление? Я подумал, что вот он, истинный вождь компартии». Ли родился в 1917 г., в эпоху первой китайской революции, в промежутке между падением последней династии Цин и зарождением современного националистического движения. Мать вынудила его с головой окунуться в реалии нового Китая, настояв на том, чтобы ее единственный сын воспитывался за пределами феодальной деревни в провинции Хунань и посещал западную школу. Уже в подростковом возрасте Ли был в первых рядах протестующих против местных военных диктаторов. В университете он загорелся идеей борьбы против японских оккупантов и нажил конфликт с чанкайшистами, которые и дали ему вкусить тюремной жизни — посадили в 1936 г. за хранение марксистской литературы. Националисты толкнули юношу в объятия коммунистов и Мао, который бетонировал свою руководящую позицию в Яньани (провинция Шаньси), где они и встретились в 1939 г. Вскоре Ли — а за ним и остальной Китай — узнали, что такое «истинный вождь коммунистической партии».

Мы познакомились в 2003 г. Ли, сухонький, подвижный 86-летний старичок с лохматой седой шевелюрой и блестящими глазами, восседал, словно маг и волшебник, в своем любимом кресле, искрился энергией и не лез за словом в карман. Стены его аккуратной квартирки были украшены крупными алыми иероглифами. Эти надписи, появившиеся по случаю недавнего дня рождения, желали ему долголетия (дословно: «жизни, долгой, как южная гора»). Откровенность Ли обезоруживала до неловкости. Кстати, подобные чувства — не редкость для журналиста, работающего в Китае. Когда интервьюируемый раскрывается и начинает критиковать КПК, репортера охватывает профессиональный азарт. Но чисто по-человечески он опасается за судьбу своего визави.

Пекинский адрес Ли сам по себе — признак того, что этот человек на собственной шкуре испытал смертельно опасные пертурбации маоистской политики. Ли жил в квартале, известном как «Дом министров». Этот комплекс на широком проспекте, напоминающем Лос-Анджелес (разве что без пальм), зарезервирован для отставных кадровых работников и членов их семей. Поселиться здесь значит закончить карьеру партийным фаворитом. Головокружительный жизненный путь Ли привел его на пост замначальника Орготдела ЦК КПК, который он занимал в течение двух лет, с 1982 по 1984 г., решая вопросы служебного роста молодых кадров. Покровительство, оказанное этим людям в первые, просвещенные годы постмаоистской эры, пришлось весьма кстати, когда Ли начал открыто критиковать партию. Многие лидеры, оказавшиеся у власти в начале текущего столетия, были его протеже в 1990-е. Впоследствии кое-кто из них вернул долг, то есть не стал притеснять Ли за чрезмерную откровенность, хотя эта любезность никак не распространялась на местные издания, которые решались публиковать его высказывания.

Ли не просто выжил при Мао: на момент нашей встречи он являлся, пожалуй, единственным человеком из прежнего высшего руководства Китая, который охотно выступал с публичными и яркими подробностями о табуизированном наследии Мао Цзэдуна. Нынешний Китай совсем не похож на ксенофобную, унылую и зловещую страну на грани развала и гражданской войны — наследие, которое Великий Кормчий оставил своим правопреемникам в 1976 г. И все же сам Мао продолжает жить в образе единственной нити, связующей бодрый и современный Китай с былыми ужасами. Вездесущее присутствие Мао настолько глубоко и широко укоренилось в Китае XXI столетия, что на него почти не обращают внимания.

«А что нового можно сказать о Мао Цзэдуне?» — пожал плечами один видный американский синолог, когда я поинтересовался его мнением. В том-то и дело. Жертвы политических кампаний Мао твердо ставят его третьим к Сталину и Гитлеру — крупнейшим злодеям XX века. Накинув вуаль на Председателя, партия, по сути, положила конец любым дебатам. «Вопрос о Мао присутствует в темной сердцевине всего, что есть в современном Китае, — сказал Джереми Бармэ из Австралийского национального университета. — Весь проект [современного Китая] основан на серии лживых посылок, и не только про Мао, но и про коллективное руководство, которое он якобы олицетворял. Последствия весьма глубокие: они означают, что Китай не может расти. Это общество, которое само себе запретило разбираться не только с наследием Мао, но и с социальными изменениями».

Экзальтация образа Мао легко объяснима, правда, лишь до определенных пределов. Будучи вождем КПК и НОАК, он в 1949 г. основал новый, объединенный Китай и вернул чувство национальной гордости стране, которая в течение столетия была раздроблена по милости иностранных держав, начиная с колонизации Гонконга Британией вслед за первой опиумной войной в 1842 г. После революции Мао продолжал оставаться символом нации, и этот факт столь же легко объяснить. Судьба Мао неразрывно связана с судьбой КПК. «Величайшее наследие Мао Цзэдуна — это Коммунистическая партия Китая, — говорит Ли. — Пока существует партия, будет чувствоваться влияние Мао».

Ли Жуй признался, что был очарован личностью вождя при их первой встрече, однако откровенный характер Ли вскоре вышел ему боком. В Яньани он помогал выпускать газету «Кавалерист», которую расклеивали на городских стенах. История этой газеты отражает судьбу всей китайской прессы на протяжении первых лет правления Мао. Ее искренность вдохновляла — пока одна статья не задела некоего старшего руководителя, после чего газету быстро закрыли, а редколлегию подвергли политической казни. Тогда Ли стал писать для «Цзефан жибао» («Освобождение»), сугубо партийного печатного органа, где публикация его пылких передовиц совпала с жестокой чисткой «реакционеров и шпионов». В итоге сам Ли оказался обвинен в шпионаже. В тот период сотни людей подверглись пыткам и были брошены умирать в тюремные камеры. Ли повезло: он отсидел всего год. Лет через десять он вновь привлек к себе внимание вождя в ходе дискуссии о строительстве плотины «Три ущелья» на реке Янцзы — реализация этого колоссального проекта началась только в 1990-е. В 1958 году Мао, впечатленный высказываниями Ли, назначил его своим советником. Но и на этот раз момент для Ли оказался неудачным: к 1959 г. в центр начали поступать тревожные сообщения о массовом голоде, и Мао очутился под серьезным политическим давлением.

На Пленуме ЦК, состоявшемся в горном курорте Лушань и посвященном обсуждению «большого скачка», Ли в присутствии Мао и других коллег критически отозвался о предложенном курсе. Поначалу Мао вроде бы не возражал. «Ничего удивительного, что Мао спокойно сидел и слушал — мы были мелкими сошками, ничем ему не грозили, в отличие от членов Постоянного комитета», — сказал Ли. Однако настроение вождя резко переменилось, когда Пэн Дэхуай, член Политбюро и министр обороны, тоже заклеймил эту политику. Ли усугубил свои грехи, заявив, что Мао начал напоминать «Сталина в его последние годы» и что «его длань отнюдь не застит весь небосвод». Почуяв угрозу своей позиции, Мао нанес ответный удар. Пэн был снят, а с ним за компанию — и «мелкие сошки» вроде Ли.

Сегодня в Лушане толпы туристов осаждают главное здание и иные постройки, сохраненные в честь Мао и того исторического совещания. Здешняя музейная экспозиция, от которой веет чем-то оруэлловским, утверждает, что Мао «впервые открыл» проблемы «большого скачка» именно в ходе совещания. На самом же деле он и раньше получал сообщения о голоде, но все-таки не отказался от своей политики, чем продлил трагедию на два года и увеличил ее масштабы на 20 миллионов человеческих жизней. «Основная цель Мао заключалась в том, чтобы стать наиболее твердым и могучим императором за всю историю Китая, — вспоминает Ли. — Он считал, что на императора самокритика не распространяется». В наказание за несогласие с линией Мао, Ли был разлучен с женой и двумя дочерьми: его отправили в ссылку, китайский ГУЛАГ Хэйлунцзян, на промороженный северо-восток. Тут Ли раскрыл свой дневник и показал мне страницы с записями тех лет. «Сегодня мне попалась крошечная зеленая дыня на пустыре; я ее съел и почувствовал себя дикарем. Удивительно, насколько я привык к сырым овощам и дичкам. Какими же оптимистами мы были в Лушани! Слишком большими оптимистами в 1958-м!» — прочитал Ли и со вздохом отложил дневник. «Самая страшная мука — это голод», — помолчав, добавил он. Ли трудился по пятнадцать часов в день и смотрел, как вокруг падают и умирают другие ссыльные интеллектуалы.

Затем его направили в провинцию Аньхой, где он два года работал на строительстве электростанции вплоть до начала «культурной революции» в 1966 г. Он до сих пор в деталях помнит тот момент, когда его захватил вихрь этой политической кампании. Как-то вечером Ли смаковал редкое покупное лакомство — мед, — и тут вдруг прикатили две машины с шестью вооруженными людьми. Вломившись в комнату, они приказали проехать с ними в город «для беседы». На следующий день, ступив на борт летевшего в Пекин самолета, где, если не считать охранников, он был единственными пассажиром, Ли понял, какая ему уготована судьба. Его перемещали в пекинский комплекс Циньчэн, который с 1949 г. был тюрьмой для политзаключенных. Следующие восемь лет он не видел ни меда, ни чего-либо еще. «К тому моменту я стал дохлым тигром».

К концу «культурной революции» в 1976 г. Мао тоже был в своем роде дохлым тигром. Он усох — физически и политически, — и скончался в том же году. Но дух Мао пережил бренное тело. Нынче ни одна стратегическая речь высшего руководства не обходится без обязательного реверанса в сторону «вечно актуальных идей Мао». Его внешне мягкий и амбивалентный, как у Моны Лизы, облик до сих пор доступен взору над входом в столичный Запретный город. Напротив портрета, в мавзолее на площади Тяньаньмэнь, покоится его тело — в хрустальном гробу, чтобы массы могли «отдать вождю дань уважения». О сохранности тела заботится Управление по делам мавзолея Мао Цзэдуна, которое устраивает регулярные симпозиумы по вопросам презервации биологических тканей.

Когда Китай в 2001 г. ввел банкноты нового образца (в пятый раз после революции 1949 г.), лик Мао в гордом одиночестве украсил все купюры достоинством выше одного юаня (примерно 0,14 цента). Все прочие вожди, крестьяне и рабочие, запечатленные на банкнотах старого образца во всем своем пролетарском великолепии, были удалены. Общественность так и не получила внятных объяснений столь радикальной перемене стиля, однако художник Дэн Вэй, участвовавший в разработке дизайна предыдущих банкнот, сказал в одном интервью, что «было принято решение следовать международной практике: один человек на всех купюрах». Граверам и художникам оставался единственный выбор — использовать Мао для олицетворения современного Китая.

Партия много лет ломает голову, как бы отречься от гибельных безумий маоистского правления, не подписав собственный смертный приговор. После целого года закрытых обсуждений, к которым, как свидетельствует Ли, было привлечено 4 тысячи кадровых работников, КПК в 1981 г. вынесла вердикт в форме партийной резолюции. Она постановила, что Мао допустил «серьезные просчеты», однако в целом «его достоинства играли первостепенную роль, а ошибки — вторичную». Ли был ошеломлен тем, с какой легкостью смерть десятков миллионов людей удалось упаковать в столь обтекаемую оболочку. «Разве эти цифры не чудовищны? Неужели мы и впрямь понимаем, что они означают? — спрашивает он. — Если мы не можем добиться ясной картины собственного прошлого, нам не удастся улучшить общество. А ведь министерство пропаганды до сих пор пытается скрыть эти преступления».

Хотя КПК и не включило явную оценку карьеры Мао в свою резолюцию, она все же поставила Великому Кормчему своеобразный ученический балл. В Китае можно часто слышать, что Мао был «на 70 % хорошим, а на 30 — плохим». Вердикт по этой дискуссии, которой руководил Дэн Сяопин, ставший вождем в 1978 г., и поныне является окончательным суждением для всех публичных споров о Мао. «В отличие от культа Сталина, мы имеем дело с человеком, который сочетает в себе Сталина, Ленина и Маркса, — говорит Джереми Бармэ. — Дэн Сяопин думал: если мы от него избавимся совсем, то откроем двери — не сегодня, не завтра, но в конце концов — для полного отрицания всей системы с подачи каких-нибудь радикальных мыслителей».

Партия до сих пор ревностно следит за имиджем Мао на страницах школьных учебников, подобно тому как она это делает в отношении японской оккупации Китая и ее изложении для японских детей. Группа ученых под руководством профессора Су Чжиляна из Шанхайского педагогического университета несколько лет пыталась добиться более честной оценки правления Мао. «Возьмем, к примеру «большой скачок» и «культурную революцию», — сказал мне Су, когда я интервьюировал его в 2004 г. — В прошлом мы описывали этот период довольно невнятно, зато в последнем издании [школьного учебника] мы полностью осудили решение Мао о начале этих кампаний». Предыдущий учебник объяснял «культурную революцию» тем, что Мао выдвинул «неверный тезис о засилье каппутистов[15] в партийных органах». Новая версия гласила, что за кампанией стояли «культы личности отдельных вождей и автократический стиль руководства». «Реформы в Китае пошли по пути «сначала экономика, затем политика», — сказал Су. — Мы пытаемся сделать историю объективной, заменив беспочвенные выводы изложением фактов».

[15] Каппутист — «идущий по капиталистическому пути», один из стандартных ярлыков эпохи «культурной революции».