Тиберий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но я расскажу о твоих проделках в Риме, и тебя засмеют! — воскликнула она. — Твое «подземное царство любви» — просто убожество! В Риме сотни вольноотпущенников располагают большим разнообразием эротических наслаждений! Только царской жестоко-стью ты мог бы восполнить убогость воображения!

— Уходи, и чтобы сегодня же покинула остров!

— И это все, что ты можешь? — насмешливо бросила она. — А еще принцепс!

Несколько дней Тиберий не опускался в подземелье Цезония, а потом пришел снова. Его тянуло туда, как пьяницу в винный погреб.

— Я не стану ни к кому прикасаться, буду только смотреть. Устрой же мне зрелище, парад красоты и безобразия, — приказал он.

Распорядитель наслаждений понял императора и организовал нечто вроде конкурса во славу Эроса. Представление началось с танца длинноногих красавиц, которые постепенно освобождались от одежды и стыда. А среди них были новенькие, действительно стыдливые особы. В этом состояла одна из находок Цезония: он сочетал опыт и юность и в самые разнузданные оргии наряду с матерыми проститутками ввергал наивных девушек, краснеющих всякий раз, когда мужской взгляд касался их колен. Причем нередко эти девушки к концу действа затмевали бесстыдством профессионалок. Окружающая обстановка освобождала их от оков моральных запретов, наложенных воспитанием, и природная сексуальность вырывалась наружу, как голодный зверь, а вдохновение заменяло технику.

Потом к танцующим красавицам присоединились неуклюже подпрыгивающие мужчины самого отвратительного вида, изображающие сатиров и силенов. Какое-то время все это еще можно было назвать танцем, в котором сатиры и силены активно помогали девицам освободиться от остатков скромности, поднимая и изгибая их замысловатым образом. А дальше началась охота уродства за красотою. Мифологические воплощения похотливого безобразия ловили женщин, бросали их на землю или распинали на неровных камнях стен и жадно терзали добычу. Красавицы визжали и сопротивлялись. Все это пробуждало в зрителях инстинкт защитников слабого пола и заставляло их страдать за женщин. Однако постепенно охотники и жертвы менялись местами, и становилось понятным, что роль хищников здесь исполняют милые красавицы. Каждая из них должна была привлечь как можно больше партнеров, отбить их у соперниц и удовлетворить самыми разнообразными способами. За тот или иной элемент эротического действа Цезоний начислял очки. Желая угодить извращенному вкусу судьи, женщины не щадили себя. Выражаясь языком римских авторов, ни одной своей части они не оставляли не опозоренной. Первоначально накопленный в мужчинах, созерцающих зрелище, потенциал сопереживания униженным слабым созданиям, позднее преобразовался в жгучее желание восторжествовать над соперниками и овладеть приглянувшейся красоткой. Теперь они уже мысленно отождествляли себя с мифологическими чудовищами на арене.

В конце концов силены и сатиры сошлись во вкусах и почти все сгрудились над распростертым телом абсолютной чемпионки. Зрители одобрили их выбор, и многие бросились на арену, чтобы собственным оружием добить раненую добычу, в которую превратилась победительница. Тиберий колебался, хотя глаза его горели, а ягодицы тряслись. Цезоний слегка подтолкнул его, и вместе они обрушились на счастливую жрицу Эроса.

После этого принцепс долго парился в своих личных термах, но все было напрасно. Душу в бане не отпаришь. «Как долго мне еще падать в бездну порока? — вопрошал он беспощадную судьбу. — Спасенье в том, чтобы не оглядываться назад и не смотреть вперед, жить одним днем. А еще лучше было бы обезуметь, заодно лишиться глаз, слуха и всех про-чих чувств. Вот тогда я стал бы таким же, как все, и был бы счастлив!»

В тот раз Тиберия избавили от сумасшествия государственные проблемы.

Народ в столице возмутился дороговизной продуктов питания. Несколько дней простой люд шумел в театре, обсуждая ситуацию, выдвигая требования к властям и проклиная принцепса. Назревал мятеж, а сенаторы в растерянности прятались в своих дворцах и со страху предавались обжорству.

Когда Тиберию сообщили о сложившейся обстановке, он немедленно вызвал чиновников своего аппарата и с их помощью составил справку для сената о состоянии дел с продовольствием. В ней он показал, из каких провинций и сколько доставляется в Рим продуктов, а также отметил значительный прирост в продовольственном снабжении столицы в сравнении с периодом правления Августа, которого продолжали назидательно ставить ему в пример. В делах у Тиберия по-прежнему был образцовый порядок.

Эту справку принцепс приложил к письму, в котором сурово порицал трусливую бездеятельность магистратов и сената и указывал, каким путем надлежит унять волнения в народе.

В соответствии с инструкцией принцепса сенат издал указ, магистраты провели его в жизнь, и конфликт был улажен. При этом никто не пострадал. Со страшного острова не последовало никаких распоряжений относительно наказаний и репрессий.

Однако напрасно Тиберий ожидал благодарности за свою лояльность. Рим объяснил его поведение не снисходительностью, а надменностью. «Тиран не удостоил нас своего гнева, — роптали граждане, — он гнушается даже наказывать нас». Получилось так же, как со столичной красавицей, обидевшейся на принцепса за отсутствие жестокости.

Далее последовал финансовый кризис. Дело началось с попытки призвать к ответу зарвавшихся ростовщиков. В Риме с древнейших времен боролись с торговлей деньгами. Когда деньги и торговля — два монстра, порабощающие разделенное на классы общество — сходятся вместе и заключают союз против человека, экономика задыхается, честные люди гибнут, нравы разлагаются. Римляне приняли множество законов об ограничении ссудного процента, и еще больше — о пресечении попыток их обойти. В какие-то периоды ростовщичество вовсе запрещалось. Но если есть в обществе деньги, то они обязательно найдут способ реализовать присущие им свойства. Ростовщичество возрождалось вновь и всячески издевалось над римским правом.

На этот раз любителям легкой наживы противостоял серьезный враг. Армия доносчиков, разгромив войско Сеяна, искала новую добычу, и так вышло, что одно зло обрушилось на другое. Слишком оскудел Рим добром, потому злу пришлось воевать с самим собою. Поток исков против ростовщиков захлестнул претора, и он воззвал о помощи к сенату. Сенаторы, они же ростовщики, ничего не смогли придумать и обратились к страшному тирану с мольбою о прощении. Свирепый принцепс снова обманул сограждан и не стал свирепствовать, очевидно, с коварной целью. Он предоставил обвиняемым полтора года на то, чтобы привести свои денежные дела в соответствие с законом.

Зазвенели монеты. Но золото само привыкло повелевать людьми, оно не терпит вмешательства в свои дела. Спрос на деньги резко возрос, и наличных денег не стало хватать, тем более что в Италии из-за преобладания импорта дефицит монеты являлся хронической болезнью. Экономическая жизнь государства застопорилась. Тогда сенат обязал получающих долги две трети суммы вкладывать в покупку земли в Италии, а должников — немедленно выплатить эти две трети. Возникли суета, споры, волнения. Должникам пришлось расплачиваться землею. Из-за этого цены на италийские угодья резко упали, и эффект от всех этих мер оказался противоположным желаемому. В критической ситуации в дело вмешался принцепс. Из своей, императорской казны он извлек сто миллионов сестерциев и отдал их нуждающимся в беспроцентную ссуду на три года. После этого экономика пришла в норму.

Позднее Тиберий потратил еще сто миллионов на ликвидацию последствий пожара на Авентинском холме. Все это убедило его в возросшем значении императорской казны. Республиканские органы управления дряхлели на глазах, сенаторы не умели эффективно использовать государственные деньги. С тех пор принцепс стал всеми мерами наращивать императорский фонд, за что подвергся нещадным поношениям со стороны сограждан. Его обвиняли в лихоимстве, вымогательствах, казнях богачей с целью захвата их наследств, присвоении государственных средств.

Никакие общественные потрясения и стихийные бедствия не могли утихомирить склоки римской знати. Аристократы и богачи непрерывно атаковали друг друга судебными исками. Основным поводом по-прежнему служила причастность к заговору Сеяна. Плодотворными темами также являлись оскорбление величия римского народа в лице принцепса и нападки на Гая Цезаря, которого все труднее было ограждать от упреков в разврате и жестокости. Слишком тесно было нобилям на римском олимпе, поэтому приговоры и казни следовали непрерывной чередой. На Гемониях гнили трупы, потом их сбрасывали в воду, и они траурной процессией плыли по Тибру. Родственникам запрещали оплакивать осужденных. Матерей привлекали к суду за скорбь по погибшим сыновьям. В этих условиях сохранившие гордость сенаторы кончали самоубийством. Нередко их жены поступали так же, показывая тем самым, что среди римских аристократок действительно оставались римские аристократки. Впрочем, именно истинных римлян и выкашивал искусственный отбор, заданный ложными ценностями деформированного общества.

Просидев три года под арестом, уморил себя голодом Азиний Галл. По всей видимости, Тиберий добивался именно такого исхода дела для своего давнего недруга, потому и не провел процесс раньше. Однако в официальном послании он выразил сожаление, что ему не удалось прилюдно изобличить преступника. Тем не менее, на семью Галла не было наложено тех взысканий, которым подвергались родственники казненных.

Больше всего неприятностей Тиберий терпел из-за Друза и Агриппины. Сейчас, когда выяснилось, что конфликт между принцепсом и семьей Германика был спровоцирован Сеяном, народ требовал освободить заключенных. Но именно теперь Тиберий понял, сколь сильно он ненавидит Агриппину. Раньше за него это делал Сеян, а сам принцепс мог позволить себе некоторую снисходительность. А сегодня он остался один на один с озлобленной женщиной, олицетворяющей собою всю неприязнь к нему римлян. Тиберий продолжал вести слежку за заключенными и знал, как ожесточила их тюрьма. У него холодела кровь и тряслись руки, когда он читал донесения своих осведомителей. Освобождение этих людей, по его мнению, означало шаг к междоусобной войне. Духовные и физические силы Тиберия были на исходе, и он не мог усложнять политическую ситуацию ради демонстрации благородства, которое все равно не будет оценено народом. К тому же, он просто по-человечески не любил Агриппину, поскольку пережил из-за нее много обид и страхов, и в какой-то степени руководствовался чувством мести.

Когда Тиберий находился в Риме, он невольно ориентировался на сенат и народ при всем их взаимном неуважении. Как представителя общества его связывали с другими людьми и группами людей бесчисленные обязательства. Причем эти связи не только ограничивали его личность, но и позволяли ей реализовать себя. Сеть таких взаимосвязей является естественной средой обитания для человека, чья природа сформировалась именно в обществе. Когда естественные связи искажаются внедрением чужеродных интересов, например, порожденных собственностью, они начинают тяготить людей. Но если вместо стремления очистить общение от фальши, предпринимается попытка ликвидировать или минимизировать общественные связи, то происходит деградация личности, подобно тому, как деградирует тело больного, прикованного к постели. На уединенном острове Тиберий оборвал многие отношения с согражданами, его душа оказалась в морально-информационном вакууме, равновесие между общественным и индивидуальным в ней нарушилось, и из нее стало непомерно выпирать все мелочное и эгоистичное, разрастаясь до степени уродства. Так произошло перерождение этого человека.

Но все-таки в государственных делах Тиберий до последнего своего дня оставался политиком. Жизнь же и свобода претендентов на престол является не частным, а политическим фактором. Освобождение Друза означало бы гибель Гая сразу после смерти Тиберия и заодно всех потомков самого Тиберия, причем это, вероятно, привело бы к гражданской войне. Государственный муж не мог обречь свое Отечество на бойню, а в вопросе сравнения Друза и Гая, последний объективно выигрывал по всем статьям. Поэтому Тиберий терпеливо сносил все поношения и держал опасных с политической точки зрения людей в заточении.

Однако старческая немощь сделала принцепса мнительным и пугливым. Ему все время виделось, как кучка аристократов организует заговор, выпускает на волю Друза, его именем поднимает на мятеж плебс и германские легионы. А дальше происходит то, чего он страшился все девятнадцать лет правления. В конце концов шумиха вокруг имен Друза и Агриппины вынудила принцепса ликвидировать зародыш смуты. По его приказу Друза уморили голодом. Молодой человек очень хотел жить и грыз солому из своего тюфяка, но смерть терпеливо дождалась своего часа и, забрав Друза, вынесла моральный приговор Тиберию.

После этого упорная Агриппина отчаялась и покончила с собою, тем самым еще более усилив всеобщую ненависть к принцепсу.

Однако Тиберий пытался защищаться. Он написал в сенат, что Друз был отъявленным негодяем, собирался погубить своих близких и ненавидел Отечество. В качестве доказательства к письму прикладывался отчет стражников, в котором приводились все слова, заключенного, произнесенные им в гневе, отчаянии, мольбе, стенаниях, надеждах, бреду или в препирательствах с охраной. На сенаторов это послание произвело ужасающее впечатление. Они недоумевали, как столь осторожный и даже скрытный принцепс дошел до такой откровенности в демонстрации собственной низости. Их возмутил факт многолетней слежки за несчастным. «Тиран словно раздвинул стены тюрьмы и показал нам внука под плетью центуриона, осыпаемого пинками рабов, тщетно просящего хоть какой-нибудь пищи для продления жизни», — шептались они. Весь процесс расправы над Друзом был пронизан холодной расчетливой жестокостью, и сенаторы поняли, насколько изменился их правитель. Прежде они страшились не столько Тиберия, сколько его могущества, а теперь сам человек стал страшнее власти. Им невольно вспомнилось предсмертное пожелание Друза, зафиксированное соглядатаями, о том, чтобы тиран, заполнивший свой дворец трупами, и сам понес наказание, сняв позор с родового имени предков и послужив очистительной жертвой для потомков.

А в нападках на Агриппину одичавший принцепс опустился до клеветы. Он обвинил ее в сожительстве с Азинием Галлом, после смерти которого она якобы пала духом и уморила себя голодом. Ничем другим Тиберий не смог бы столь дурно охарактеризовать самого себя. Он совсем потерял чувство меры и представил своей заслугой то, что Агриппину не казнили и не сбросили в Гемонии. За такое «милосердие» принципиальный сенат воздал ему официальную благодарность. Отличное поощрение для правителей за благие деяния!

Однако тайная ненависть росла пропорционально формальному почету. Теперь даже иноземные цари проклинали его. Парфянский монарх Артабан прислал ему послание, в котором упрекал его в убийствах своих близких, а заодно и дальних, позорил за праздность и разврат, и советовал ему поскорее утолить величайшую и справедливую ненависть граждан добровольной смертью. «Все хотят моей смерти, а я назло им буду жить, — твердил Тиберий, читая подобные послания и выслушивая поношения, бросаемые ему в лицо теми, кого он обрекал на казнь, — кроме того, если я покончу с собой, то тем самым дам повод потомкам считать меня побежденным».

Увенчанный славой многих смертных приговоров, вынесенных по его обвинениям, Фульциний Трион тоже стал добычей доносчиков. Все тот же Сеян, спустя много лет, поманил его к себе из глубокой могилы. Трион не стал ввязываться в безнадежную борьбу и покончил с собою. Но перед смертью он написал письмо принцепсу. Это послание вызвало много толков и домыслов в народе. Приближенные Тиберия попытались его утаить, но он приказал прочитать скандальный документ в сенате.