Тиберий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эмоции господствовали над разумом, и стройных речей не получалось. Все же Сеян сумел кое-что сказать в обоснование своей позиции. Но и он, скорее, огрызался, чем выступал с речью, какая полагалась подсудимому.

— Да, я ненавидел мерзкого старика с момента первой встречи с ним! — заявлял Сеян, уловив паузу в сыпавшихся на него упреках и поношениях. — Ненавидел, как и все вы! Только в отличие от вас я был достаточно решителен, чтобы действовать. С улыбкой на лице я рыл ему могилу, я делал все, чтобы выставить его в дурном свете, показать вам его гнилое нутро. Я устраивал казни под праздники, дабы усилить возмущение плебса, и обнародовал такие подробности следствия, что ни у кого не могло остаться сомнения в низменности его натуры. Наконец, я издевался над ним, я хохотал в душе, когда он хмурился, я мучил его страхом, который сам и раздувал!

— Но это же подло, ведь он относился к тебе как к другу! — крикнул кто-то с места.

— Он видел во мне только всадника, почти что раба! — зло откликнулся Сеян. — А без равенства не может быть дружбы! Он презирал меня, а я ненавидел его — вот и вся дружба!

— Однако он возвысил тебя!

— Я сам себя возвысил, а старик лишь следовал моей воле. Я управлял им и вел его к позорной гибели на благо всем нам! Я один мстил ему за всех. Я в одиночку вышел на битву с чудовищем и победил! Победил Тиберия, победил тех, кто, сменив его у власти, принес бы еще больше вреда, победил всех мужчин и всех женщин, кроме одной! Только слабоумие одной-единственной женщины погубило все дело! Безумная Антония, мать моей главной помощницы, спасла Капрейского упыря, убийцу ее сына и внуков, и тем самым обрекла на страшную гибель еще и дочь! О, она раскается, как и все вы!

Сладко было сенаторам вкушать поношения Тиберию, но страх услышать и свои имена превышал злорадство, потому они не дали Сеяну возможности отхлестать принцепса всеми запасенными проклятьями. Патриархи изобразили бурное возмущение и встали на защиту чести ненавистного правителя, надеясь тем самым защитить себя.

Преступления Сеяна были столь чудовищными по всем писанным и неписанным законам, что сомнений и споров в ходе рассмотрения дела не возникало. К всеобщему удовлетворению с префектом постарались покончить как можно скорее, чтобы разбираться с его пособниками в спокойной обстановке.

Казалось бы, такое развитие событий позволяло избежать массового кровопролития, но не таковы были те люди, чтобы с честью выйти из сложного положения. Слишком многих из них связывали какие-либо обязательства перед Сеяном или его приближенными, ведь в последние годы обстановка в Риме была такова, что сенаторы консульского ранга заискивали даже перед вольноотпущенниками могущественного префекта, поскольку без его благосклонности добиться сколько-нибудь значимых успехов не представлялось возможным. В отличие от Тиберия, старавшегося не выпячивать своего господствующего положения среди граждан, Сеян, наоборот, вел себя с царской надменностью и требовал от окружающих холопского повиновения и раболепия. Причем многим это импонировало больше, чем неестественная сдержанность Тиберия. Общество созрело для рабства и жаждало повелителя, которого вскоре и получило в лице Калигулы.

И вот теперь эти люди, опутанные сетью взаимных услуг с Сеяном, принялись демонстративно рвать ставшие опасными связи. Каждый из них торопился громко заявить о себе как о противнике поверженного колосса. Но отрицать очевидные контакты с мятежниками было сложно даже для речистых римских аристократов, поэтому большинство, отказавшись от безнадежной обороны, перешло в наступление на сограждан. В болоте гнилого общества можно было выплыть, только утопив соседа и встав на его голову, как на кочку. Так просвещенные аристократы и ступали по головам друг друга. Они набрасывались с обвинениями на всех, кого заставали врасплох, стараясь кровью «врагов» смыть с себя следы собственных преступлений. А богачи пытались выложить себе дорогу к спасению золотом и серебром, но тяжелые металлы, наоборот, тянули их на дно. Увы, богачей никто не любит: гордые люди их презирают, а рабские души им завидуют. Поэтому в разразившейся вакханалии репрессии косили под корень всех толстосумов без разбора; становились жертвами и участники заговора, и те, кто еще не успел к нему примкнуть.

Лавиной судебных процессов и градом поспешных приговоров провинившаяся столица старалась оправдаться перед страшным принцепсом, который, даже находясь почти в изоляции, все видит, знает и владеет ситуацией. Многим подсудимым не давали возможности толком высказаться. Их перебивали, атаковали встречными обвинениями и уничтожали морально, а потом и физически.

Произносились многие десятки обличительных речей. Выслуши-вались все новые свидетельские показания. Дошла очередь и до сговора префекта с Ливиллой. Теперь весь мир узнал об убийстве Друза.

Выяснилось, что Сеян сошелся с Ливиллой исключительно ради доступа в дом ее мужа. Хитростью и уловками он разжег ее плотскую страсть, а потом через тело проник и в душу. Изображая нестерпимое желание объединиться с нею в законном браке, Сеян привел ее к мысли, что на пути к великой любви стоит только Друз. При этом он внушал ей, будто ее муж — бездарность и не сможет быть правителем, зато он, Сеян, в реальности есть главный и по сути единственный претендент на престол, поскольку является самым умным и волевым человеком в Риме. Обожженная страстью женщина не чувствовала ни стыда, ни угрызений совести и была глуха к голосу рассудка. А Сеян как раз тогда изгнал из своего дома Апикату. Эта жертва со стороны возлюбленного подтолкнула Ливиллу к решительным мерам. После неудачной попытки отравить мужа с помощью врача Эвдема, она нашла исполнителя своего замысла в евнухе Лигде. Наверное, их взаимопониманию способствовала схожесть судеб: в одном и том же месте он лишился достоинства, а она потеряла честь. Тем не менее, Сеян сам выбрал яд, не доверившись в этом вопросе даже столь бесстрастному человеку как Лигд. Зато евнуху выпала слава оказаться запечатленным в мировой истории в качестве непосредственного убийцы сына принцепса. Теперь, в суде, он и поведал о том, как по наущению Ливиллы получил яд от Сеяна и подмешал его в пищу Друзу. Яд действовал медленно, но верно, как и все средства Сеяна. Друз долго мучился от неведомой болезни, прежде чем уйти от страшных людей, окружавших его, в подземный мир покоя и тишины.

Вскрылись и другие подвиги Ливиллы на службе у Сеяна. В итоге она была осуждена на смерть и казнена.

По мере расследования заговора дело разрасталось, как снежный ком. Вскоре стало ясно, что если процесс будет продолжаться дальше, то запачканной преступлением окажется вся верхушка римского общества. Но, несмотря на общее понимание ситуации, каждый в отдельности думал примерно так: «Авось, до меня пока не доберутся, а я еще утоплю в этой мутной волне пару — тройку своих недругов. Потом можно будет и остановиться». Частное, как всегда, разрушало общее, и еще долго над Римом гремели разоблачения и раздавался плач родственников казненных.

Народ приходил в ужас от страшной правды, свалившейся на него через внезапно образовавшуюся прореху в покрове лицемерия. Люди со страхом смотрели друг на друга, как бы вопрошая: «Как мы жили среди таких злодеев? Как могла выносить их земля? Куда смотрели боги? А что же будет с нами дальше?» В конце концов плебс узрел корень всех зол в Тиберии. «Порочный нрав принцепса притягивает дурных людей, отсюда все беды», — вынес приговор незадачливый Форум.

Однако самого Тиберия уже мало интересовало происходящее в Риме. Едва узнав, что Сеян схвачен, переворот предотвращен, он почувствовал слабость и ушел в свою самую защищенную виллу.

Его надолго свалила тяжелая болезнь. Сказались бессонные ночи и психическое напряжение последних месяцев. Так, недугом Тиберий расплатился за победу.

К ложу больного допускались только самые надежные люди. Среди них был и Калигула. Он лил слезы, умиляя сурового старца, и не мог нарадоваться на свое счастье. Судьба обещала избавить его сразу от обоих конкурентов: Сеян уже был казнен, а Тиберий вот-вот сам отправиться в след за своим другом-врагом. Правда, оставался еще брат Друз, но Гая вряд ли могли страшить родственные путы, ведь, по заверениям историков, он уже тогда находился в кровосмесительной связи со всеми тремя своими сестрами. Таково было славное семейство Германика.

8

В Риме маниакальная обличительная активность сенаторов привела ко второй волне судебных расправ. Выяснилось, что многие из тех, кто участвовал в подавлении заговора, планировали при малейшем осложнении обстановки переметнуться к Сеяну. Теперь их обвиняли в этой двойной игре, и снова свершались казни, а состояния приговоренных переходили к доносчикам. У каждого казненного оставались друзья и родственники. Они тоже оказывались под подозрением. Но главным обличающим фактором по-прежнему являлся какой-нибудь контакт с Сеяном. Самого префекта уже давно не было в живых, а его имя все еще тянуло людей в могилу следом за своим носителем. Погиб и его старший сын.

До Тиберия доходили слухи о творящихся в столице безобразиях. Его возмущала спекуляция доносчиков на заговоре. У него сложилось впечатление, что оставшиеся в живых гораздо хуже казненных, а судьи виновнее самих осужденных.

Гнев принцепса оказался столь силен, что он выздоровел и сам занялся расследованием преступлений своих подданных. К нему на остров доставляли лиц, либо уже осужденных сенатом, либо затребованных им персонально. Он проводил дознания, выносил окончательный приговор и тут же приводил его в исполнение. Приговоренных сбрасывали со скалы, а у ее подножия матросы для страховки дробили их тела баграми и веслами.

Здесь, вдали от форума, Тиберий впервые позволил себе отойти от римских процедурных форм и творить расправу по собственному произволу. Наконец-то он из принцепса превратился в тирана. Никто открыто не упрекал его в этом, а заочно равно осуждали за все без разбора. Придворные вельможи и вовсе поощряли его похвалами за «принципиальность и решительность», а глаза Калигулы вожделенно пламенели при виде пыток и казней. Обнаружив эту заинтересованность наследника, Тиберий зло сказал: «Я вскармливаю ехидну для римского народа и Фаэтона для всего земного круга! Он живет на погибель всем и самому себе!» Многие услышали эти слова, но прикинулись глухими.

Тем не менее, принцепс произвел Гая в понтифики, а затем и в авгуры. Так Калигула стал жрецом самых почтенных коллегий, но, видимо, это приблизило его не к тем богам, к каким следовало. В том же году правитель женил наследника на Юнии Клавдилле, дочери знатного Марка Юния Силана. Правда, та впоследствии скончалась при родах.

У Тиберия уже не было иллюзий относительно Гая, но он представлялся ему меньшим негодяем, чем Друз, да к тому же лояльным к нему самому. Увы, других претендентов на роль преемника не имелось. Тиберий Гемелл был еще ребенком, да принцепс и не хотел даже смотреть на него, страшась узреть в мальчике, носящем его имя, черты Сеяна. «Счастлив Приам, переживший всех своих близких!» — восклицал Тиберий и продолжал продвигать к трону Калигулу.

У принцепса не осталось иллюзий не только в отношении наследников, у него вообще не осталось иллюзий. В порочном обществе иллюзии заменяют надежды, и жизнь без них невозможна. Единственным отношением Тиберия к миру теперь была ненависть. Он отводил душу или то, что от нее осталось, в бесконечных расследованиях. Поскольку все лицемерили, а Тиберий имел чутье на ложь, он подвергал допрашиваемых пыткам и со злорадством вырывал у них правду. Постепенно он вошел во вкус и даже придумал новые разновидности издевательств и пыток. Терзаясь душевными муками, он упивался физическими мученьями своих жертв.

Однако, когда кто-то честно признался, что искал дружбы Сеяна, поскольку считал его выдающимся человеком ввиду оказываемого ему доверия со стороны принцепса и сената, но прекратил дружеские отношения, едва узнав о заговоре, Тиберий тут же оставил этого человека в покое.

Зато он был беспощаден к сенатору преторского ранга Пакониану, который по указанию Сеяна пытался завлечь Калигулу в западню, чтобы разделаться с ним, как с Друзом и Нероном. Тиберий написал в Рим гневное письмо с требованием привлечь Пакониана к ответу за гнусную провокацию. Сенаторы с удовлетворением поддержали принцепса, поскольку многие из них пострадали от доносов Пакониана, однако тот ушел от возмездия, выступив с новым иском. На этот раз он пролил яд своих речей на другого известного доносчика. В столице грянула новая война.

Впрочем, беспримерное сражение с пособниками Сеяна, как реальными, так и мнимыми, не затихало. Обличительные речи гремели над пораженным страхом городом с рассвета до заката, а в ночной тишине замышлялись следующие обвинения. Охваченные верноподданническим экстазом нобили ударили праведным гневом по статуям давно осужденной и казненной Ливиллы, было проклято ее имя. Оказались под судом и многие любовники знатной матроны. Как выяснилось, при жгучей страсти Ливиллы к Сеяну, ее большого сердца хватало и на других. Правда, возник диспут, стоит ли в этих любовниках видеть помощников злодея или же, наоборот, воспринимать их как конкурентов, и в этом случае считать борцами с мятежом.