Повседневная жизнь Аравии Счастливой времен царицы Савской. VIII век до н.э. - I век н.э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из всех произведений этого жанра наиболее примечательны алебастровые головы с чрезмерно увеличенными глазами, с глазами, в которые на месте зрачков вставлены цветные камни или стекло. Техника изображения бровей довольно сложна: алебастр на их месте вытачивался, выемка заполнялась минеральной смолой, которая, застывая, окрашивалась в желательный цвет. Рот узок, а борода иногда указывается мазками черной краски. Отсутствие головного убора объясняется тем, что шевелюра сначала формовалась из известкового раствора, а затем по ней, еще влажной, проводили гребнем. Доказательство, если в нем есть нужда, легко добыть при рассмотрении неповрежденных алебастровых голов, которых хватает в частных коллекциях. А вот самый известный пример: «Марьям» (фотография на обложке), найденная в 1950 году в некрополе Хайд ибн'Акиль. Ее глаза — инкрустированная ляпис-лазурь, укрепленная в голубой пасте; ее локоны должны были ниспадать на ее уши; ее прическа из гипса, спускающаяся по обе стороны лица, показывает хорошо уложенные волосы.

Объем информации, собранной по некрополям, обнадеживает. В нашем распоряжении и многочисленные надписи, и множество изображений, рельефов, стел, бюстов, алтарей для воскуривания фимиама, посуды. Дело за малым: всему собранному остается дать интерпретацию.

Так, посуды, найденной в могилах, конечно, хватает. Но где же хотя бы только следы элементов менее долговечных, а именно — пищи, которая могла бы вместе с посудой сопроводить усопшего в его путешествии в загробную даль? Помещенные в саркофаг предметы воссоздают, причем, скорее всего, в уменьшенных размерах, ту вещную среду, в коей покойный пребывал до своей кончины. Однако самой распространенной «мебелью» саркофагов остаются… стелы с именем покойного и, предположительно, с его изображением. Вместе с тем никак нельзя считать доказанным, что изображения на аравийских стелах (как и на подобных им у западных семитов) в самом деле передают действительный или хотя бы только обобщенно-идеализированный облик покойного.

Из всех терминов, обозначающих могилу, наиболее распространенный, по крайней мере в Тамне, — это «м'мр» («последнее жилище»). Семья почитает усопшего, сооружая для него, по возможности, долговечное «последнее жилище», в котором он пребудет и из которого ни в какое путешествие не пустится. Ничто в надписях не указывает на наличие веры в то, что духовное начало человека (его «душа» — «нафс») сможет отделиться от своей телесной оболочки. «Последнее жилище» — это жилище вечное, не оставляющее надежды на какое бы то ни было иное.

Мавзолеи и прочие каменные гробницы воздвигнуты, очевидно, лицам высокого имущественного положения. Выходцев из менее обеспеченных слоев ожидало погребение в речных наносах. Хотя такого рода могилы оставляют мало следов на поверхности, некоторые из них были тем не менее обнаружены и отрыты в Хадрамауте. Самый большой из известных некрополей простирается к югу от города Райбун^{18}. А наиболее, пожалуй, причудливый способ погребения состоит в следующем: для тела вырывается небольшой — и по глубине, и по длине — ров; при погребении он, естественно, засыпается, но это не все: по всему телу покойного проделаны скважины, ведущие к нему с поверхности; эти отверстия или «колодцы» заложены сверху каменными плитками; иногда ров могилы оказывается короче тела — тогда (не всегда!) оно укладывается в него с согнутыми ногами. Предметы, извлеченные из погребений такого типа — железный кинжал, морские раковины, кожаный бурдюк, браслеты из железа, — свидетельствуют о скромном социальном и имущественном положении погребенных.

Множество могил этого же типа отмечено в вади Дура, к востоку от вади Марха. Все это — погребения очень скромные. Вообще тела покойных укладывались прямо в землю, а у головы, в качестве единственного загробного имущества, ставились два небольших горшка — один алебастровый, другой керамический. В некоторых, сравнительно более «богатых», могилах к этому обязательному минимуму еще добавляются: бронзовая разливательная ложка, осколки меча да вазы с волнистыми краями. Однако в некрополе Хаджпр аз-Зубиййа прямо в ров, без гроба, закапывались персоны высокого социального ранга — с их оружием, посудой из бронзы, стекла и алебастра^{19}. Эти погребения, будучи покрыты наслоениями толщиной в несколько десятков сантиметров, вновь потом откапывались, чтобы соорудить на них новые, во всем подобные нижележащим. Этому любопытному обычаю вряд ли следовали южноаравийские горожане; скорее всего, он укоренился в кочевой среде.

Верблюды играли ведущую роль в экономике Южной Аравии, однако до самого последнего времени археологи ни разу не натыкались на верблюжьи могилы. Однако было известно, что такая практика — хоронить издохших верблюдов — получила в III тысячелетии довольно широкое распространение в Омане, а затем, уже к концу I тысячелетия до н. э., продолжала продвигаться вдоль побережья Арабо-Персидского залива. Ныне же успело набраться достаточное количество свидетельств того, что верный верблюд перешагивал бок о бок с человеком и порог, отделяющий жизнь от смерти. Эти погребения — одна из самых характерных черт погребальных обычаев у южных аравитян.

Примерно три десятка верблюжьих могил — одни в Райбуне, другие на Высоких Землях Хадрамаута, в местностях Балас и Баат — по большей части восходят либо к последним векам до нашей эры, либо к первым — нашей. Они стали составной частью погребальной практики как кочевых, так и оседлых племен^{20}. Речь прежде всего идет о захоронении цельных верблюжьих скелетов, положенных в двух позах. В первом случае они лежат на боку, с согнутыми ногами и шеей (вместе с головой), откинутой назад; во втором — верблюд погребался, стоя на коленях и с головой, повернутой всегда налево. Реже отрубленная голова помещалась между лапами животного. Иногда шея и таз отсутствуют: скорее всего, эти части тела были предварительно изъяты, чтобы потом пойти в пищу. Требовались, очевидно, большие усилия для того, чтобы придать телу умершего животного нужное положение и вырыть для него достаточно глубокую могилу.

Еще большее удивление вызывают верблюды, перед смертью обезглавленные. В семи могилах у Райбуна — верблюды с отсеченной и отделенной от корпуса головой, на месте которой иногда положен камень. Животное заводили в могилу, заставляли его встать на колени передних ног (задние связывались путами, а сухожилия на них, до смерти или после нее — это остается неизвестным, перерезались), после чего ему отрубали голову. Античные надписи об этом кровавом ритуале не говорят ровно ничего, а потому ради хотя бы только частичного раскрытия его смысла стоит обратиться к практике совсем недавних времен^{21}.

При принесении животного в жертву, бедуины предпочитают верблюдов мелкому скоту. Возраст и пол жертвы не играют при выборе никакой роли, но важен ее окрас: белый верблюд в этом отношении ценится выше черного. Место, где жертва приносится, совершенно произвольно, однако глотку животного перерезают, повернув его голову всегда в сторону Мекки; кровь наполняет подставленные емкости и используется затем как краска для разного рода декоративных мотивов. Жертвоприношения происходят круглый год, соответственно ритму полевых работ, праздникам, требованиям хаджа, но также — и в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств: неотложных нужд, важных событий и т. д. Таким способом стараются заручиться благоволением и содействием со стороны местных и астральных божеств, духов рангом пониже и ряда мифических личностей. Покойники, следует заметить, исключены из этого мистического круга: «Жертвоприношения во имя умерших вовсе не выражают собой какого-то культа мертвых, но служат всего лишь жестом социального долга живых по отношению к усопшим»^{22}. К сожалению, существование подобных же обычаев в последние века до нашей эры и в первые — нашей не подтверждается ни одним из дошедших до нас текстов.

Люди и их верблюды могли обрести место вечного отдохновения, одни вместе с другими, либо внутри одного и того же погребения, либо в погребениях, расположенных в непосредственном соседстве, либо, наконец, в пределах одного и того же кладбища. В первом случае усопший погребался в «колодце», а верблюд — над ним^{23}. На животное смотрели как на собственность человека, и, в качестве таковой, оно хоронилось вместе со своим господином, делаясь тем самым одним из предметов погребального набора. Второй случай: могилы верблюдов непосредственно соседствуют с могилами их хозяев. Последний случай: верблюжьи могилы располагаются у подножия могил-пещер вдоль ряда утесов в окрестностях храма Майфа'ан^{24}. Погребальный набор здесь, как и в могилах восточного Хадрамаута, состоит в основном из ножей, бритв, кинжалов и головных частей копья — все это пригодно для забоя животных. Вместе с тем тот же арсенал символизирует социальный ранг усопшего. Статус покойного измерялся также и числом верблюдов, сопроводивших хозяина в смерти^{25}.

Сменяющие одна другую формы саркофагов отражают действительную эволюцию сравнительно с сабейскими и катабанитскими мавзолеями, а также — социально-политические изменения, пережитые Южной Аравией. Начиная со II века до н. э. кочевые племена арабского происхождения в самом деле чем дальше, тем больше оседают в больших вади. Там они постепенно переходят от кочевничества к оседлости, принося с собой не только иные способы выживания и образы жизни, но и весьма отличные религиозные представления. Их проникновение в Джауф, недвусмысленно удостоверенное многочисленными текстами, протекало, по всей видимости, более интенсивно, чем — в вади Байхан, Марха и Дура. О последнем свидетельствуют не тексты, а изменения в погребальных обычаях. На Высоких Землях пришлые племена играют постоянно возрастающую роль и в конце концов образуют новую конфедерацию, ядром которой служит племя Химьяр. В течение I века Химьяр распространяет, шаг за шагом, свое влияние на Сабу — верный знак ослабления племен, живущих на кромке пустыни. Наконец, вовлечение Южной Аравии в морскую торговлю открывает двери страны перед греко-римскими изделиями, чей стиль довольно быстро перенимается местными художниками и ремесленниками.

Эта новая ситуация и, в первую очередь, появление кочевых племен находят отражение начиная с I века до н. э. в погребальных обрядах. Кочевники не строят новых мавзолеев, но утилизуют старые, не вырубают могил-пещер, но кладут своих покойников в уже вырубленные. Вообще говоря, с прибытием кочевников связывается сооружение стел упрощенного типа — так называемых «стел с глазами». В Джауфе стелы нового типа изготовляются в основном из дерева^{26}, в вади же Байхан — из камня. Хайд ибн'Акиль, некрополь Тамны, буквально заполонен этими продолговатыми плитами из известняка с выступающей рамкой, внутри которой высечено два огромных глаза с хорошо обозначенными бровями, слишком вытянутым носом и малюсеньким ртом. Иногда, впрочем, рот и нос исчезают вовсе, а за их счет глаза делаются еще больше. Имена на них — северо-арабские, очень отличные от старых катабанитских^{27}. Любопытно то, что ни одна из «стел с глазами» не была обнаружена ни в Шабве, ни в Хадрамауте. Мы уже упоминали захоронения в вади Дура, где погребены военные вожди с их оружием и ценной посудой. Еще один тип могилы представляет собой сооружение из известняковых плит, укрепленных в аллювиальной почве; погребения такого рода довольно широко распространены в вади Дура (в Хувайдаре), в вади Марха (Хаджар Талиб), там, где эти вади граничат с пустыней. И еще — на Высоких Землях, около ад-Дали. Некрополь в ад-Дали (I век до н. э.) предоставил археологам весьма необычный материал — приносимые в дар божеству по обету (ex-voto) части человеческого тела: руки, ноги, ступни, даже женские груди. И все они — или из известняка, или из алебастра. Имеются также стелы в форме человеческих тел или бычьих голов. Самая прекрасная из этой серии статуэтка, так называяемая «дама из ад-Дали», совмещает несколько натянутую позу, характерную для архаичной скульптуры, с ожерельем и кулонами последней, для I века до н. э., моды^{28}. Во всех некрополях продолжают выполнять свои функции кладбищенские храмы — в соответствии с очень древней традицией.

Ко времени открытия Южной Аравией греко-римского мира относится распространение стел с узорами и изображением человеческих фигур, заимствованных иногда из погребальных обрядов, иногда не имеющих с ними ничего общего. На них главный персонаж то сидит, то возлежит на парадном ложе в окружении музыкантов, слуг или своих детей. Архитектурный декор демонстрирует теперь колонну с канелюрами (а не пилон и не стояк), чью капитель украшают листья аканта, а не зубчики. Колонна подпирает арку, по которой пущен орнамент в виде виноградных листьев или вязи и т. д. Все эти архитектурные элементы вызывают в памяти сирийские модели, взятые, без сомнения, в качестве образцов, так как именно Южная Сирия двух первых веков нашей эры раскрывает перед Аравией веер новых возможностей в скульптуре и резного декора по камню^{29}. Греко-римский Восток не забывает и тех, кто поминает усопших за пышной трапезой: он им предлагает новые образцы столовых приборов и посуды. Именно тогда в моду входят разливательные ложки из бронзы, черпаки из серебра, кастрюли с замысловатыми ручками, чаши для омовения с изображением рук, совки для ладана^{30}. Теперь уже нет такого города, в котором местные ремесленники не воспроизводили бы все эти символы престижа по сирийско-греко-римским образцам. С одним только отличием от оригиналов: копии покрывались надписями на южноаравийском языке. Не было и такой метрополии, которая не заводила бы у себя поминальных банкетных залов по греко-римским моделям^{31}. Итак, в первые века нашей эры перед миром мертвых раскрывались новые горизонты.

К новым горизонтам

Когда Рим выступил преемником власти Селевкидов в Сирии и Лагидов в Египте, одним из направлений его внешней политики стало установление контроля над путями, уходящими далеко на юг. Потерпев неудачу в своей попытке овладеть страной, производящей благовония, римляне, достигнув берегов Хадрамаута, преуспели в другом дерзостном начинании. Ведь перед этим царством раскрываются широкие горизонты как в Индийском океане за островом Сокотра, так и в Красном море за проливом Баб аль-Мандаб. Государства на кромке пустыни, то есть там, где завязались первые узлы сети древних караванных путей, сразу же почувствовали на себе могучую руку далекого Рима, испытав сокращение своих торговых прибылей. В то же время центр тяжести этих государств стал смещаться в сторону Высоких Земель, а именно к той новой федерации, что вошла в историю под именем Химьяр. Саба, теснимая кочевыми арабами с северо-востока, поворачивается лицом к западным горам, заложив краеугольный камень своей новой столицы — Саны.

Даже в архаичный и классический периоды горы Йемена отнюдь не оставались недосягаемыми для больших цивилизационных потоков. Сабейцы первыми пошли на приступ этих плодородных земель. Колоны, солдаты и чиновники в довольно большом числе обосновывались начиная с VII века до н. э. в районе Саны и к северу от нее, до Хамира. В этой области, принадлежавшей племени Бакиль, культ Альмакаха укоренился настолько глубоко, что храм в Алаве, над Шибамом-Кавкабаном, носил имя подобного ему храма в Ма'рибе: Аввам. Племя Бакиль должно, следовательно, рассматриваться как одно из сабейских племен^{1}. Между тем последующие века, лучше известные благодаря многочисленным надписям, становятся свидетелями подъема союзов местных племен. Так, к северу и к северу-востоку от Саны, в Архабе и Нихиме, возникает конфедерация племен Сум'ай. У этого объединения — свои цари, свои учреждения, свое летосчисление по именам эпонимов, свои, наконец, боги — Та'лаб и Наваш. Тем не менее оно, вслед за Бакилем, подпадает под господство сабейцев. Власть Сабы распространяется на уйму мелких племен, вроде Гаймана и Симхана, поселившихся рядом с Саной, не говоря уж о племени Файшан, которому суждено было блестящее будущее. Сабейцы основывают Сану в середине I века до н. э.: что бы ни говорили местные легенды, городу всего две тысячи лет.

Противодействие сабейской экспансии было оказано на юге, в области Замара и Йарима. Там племена горцев тоже объединились в рамках своей конфедерации под главенством местных нотаблей. Объединение это на первых порах было очень рыхлым, а нотабли не прекращали междоусобной борьбы за свое влияние. По неясным пока причинам, среднее и по численности, и, следовательно, по боевой силе племя Химьяр, катабанитское по своему происхождению, стало постепенно продвигаться к вершине межплеменной иерархии. Где оно первоначально обосновалось и каковы источники его влияния — это неизвестно в точности. Достоверным фактом остается лишь то, что племени Химьяр удалось поставить межплеменной союз на более прочную основу и сделать его более сплоченным. Сплачивался же он вокруг сеньоров замка Райдан в Зафаре, в нескольких километрах к юго-востоку от Йарима^{2}. Так что династия, восходящая к власти, называла себя «зурайдан» — «те, что из Райдана». Первоначально ее господство простиралось на всю равнину Замара, вплоть до ущелья Йаслах. В отличие от конфедераций архаического периода эта основывалась не на общем культе какого-либо божества, к примеру 'Астара, а на верности общему сеньору. К 110 году до н. э. упомянутая территория преобразуется в независимое княжество. Оно расширяется, шаг за шагом, в западном направлении, достигая гор, расположенных даже за зоной водораздела, и в северном, где довольно скоро наталкивается на племена, находящиеся под сабейским господством. Перелом происходит в последней четверти I века до н. э., когда сеньоры Райдана провозглашают себя «царями Сабы и господами Райдана», а не только «господами Райдана». Очевидно, по той причине, что химьяритская династия овладела, скорее всего, Сабой.

И опять-таки причины столь большого успеха остаются загадкой. Территориально ядро Химьяра совпадает с «зеленым и цветущим Йеменом» равнины Замар и ее окрестностей. Обильные дожди (около 400 миллиметров в год в Замаре и более 900 миллиметров в Йариме^{3}) и плодородная почва делают земледелие продуктивным, а скотоводство интенсивным. Приручение лошади в I веке после Р.Х., вероятно, имело серьезные последствия^{4}. Довольно скоро, как кажется, создаются конные отряды — сначала легкой кавалерии, а затем и тяжелой. Что и отдало решающие победы в руки химьяритов, выступивших инициаторами создания нового рода войск. Не стало ли это процветание сельского хозяйства в горном Йемене своего рода магнитом, притягивающим к себе население, покидавшее насиженные места в пограничных с пустыней областях, областях, в которых нарастали трудности, связанные с ограниченностью возможностей традиционного поливного земледелия, и которые чем дальше, тем больше испытывали со стороны пустыни давление арабских кочевых племен? Эта соблазнительная гипотеза, увы, не подтверждается фактами. Отсутствуют какие-либо археологические данные, позволяющие утверждать, что предхимьярский период отмечен возникновением новых поселений или значительным расширением старых^{5}.

Оригинальность и сила Химьяра кроются в другом: в его племенной организации. Маленькие племена, иногда называемые «простонародьем» («ша'аб»), обеспечивают территориальное сцепление обрабатываемых ими земель; наряду с такого рода землевладением имеет место и землевладение вождей, нотаблей, кайлей, которые, по всей видимости, обладают доменами с хорошо налаженным сельским хозяйством, что и позволяет им налагать на простой народ налоги и набирать войска. Образуя совершенно особое и сплоченное сословие, кайли представляют собой новую социальную силу в рамках традиционного племенного общества. Иерархичность социума, сложившегося на Высоких Землях, служит залогом его сплоченности и пластичности, отличающих его от сравнительно обширных государств на кромке пустыни. Достаточно хорошо информированные латинские авторы отмечают подъем химьяритов. Плиний, передавая сведения, собранные в течение I века до Р.Х., указывает на то, что химьяриты очень многочисленны^{6}. Позднее источники упоминают Зафар, большую метрополию, и его государя Харибаэля, законного царя двух племен — Хомеритов (Химьяритов) и их соседей, сабейцев^{7}. Прежнее соотношение между этими двумя племенами, как видим, перевернуто: Саба — всего лишь «соседка». «Соседка», правда, все еще обладающая престижем, но уже, что ни говорите, второго ранга.

Первоначально термин «Саба'» означал социум, сплотившийся вокруг культа Альмакаха, и, дополнительно, территорию, занимаемую этим социумом вокруг Ма'риба. В ходе сабейской экспансии в VII веке до н. э. этот термин был вытеснен новым оборотом «потомство Альмакаха», который предполагал наличие и новой общности: старое сабейское ядро обросло новыми племенами, а совместный культ Альмакаха стал символом более широкого объединения племен. Эта группа общин во времена мукаррибов отмечала память пактов своего единения в святилищах джебель ал-Лавза. Постепенно старый термин «Саба'» начал применяться и к новой общности племен, волей или неволей подпавших под власть царей Марйаба (Ма'риба); тогда говорили: «Саба и племена», — что предполагало более высокий статус царственного племени Сабы относительно других племен.

В последние века до нашей эры природа царской власти меняется^{8}. Ее символическое выражение в религиозных обрядах и верованиях как бы стирается, а на первый план все больше и больше выходит личная верность царю. Эта политическая эволюция, по-видимому, связана с увеличением удельного веса племен на Высоких Землях за счет падения влияния племен старых, заселяющих кромку пустыни. Новое соотношение сил приводит к постепенному понижению престижа сабейских царей: статус царей теперь сближается со статусом верховных вождей племени. Незадолго до начала нашей эры, один из царей Марйаба, как сообщается в надписи, своих подданных обозначал как «Саба' и Файшан». Несмотря на свою фрагментарность, надпись все же бросает свет на новую организацию власти: продолжение текста явно указывает на то, что отныне царь рассматривается всего лишь как глава одного из племен наравне с прочими. Его власть распространяется только на два племени, которые, слившись, образуют фактически одно-единственное. «Дети Файшана» — родом с Высоких Земель, точнее с плато Саны: они-то и заселяют Сану, еще точнее — северные кварталы города, и Шибам-Кавкабан^{9}. Пока неизвестно, как люди Файшана, составлявшие еще ранее, до своего укоренения на Высоких Землях, один из кланов какого-то племени в Ма'рибе или независимое мелкое племя, — каким образом ухитрились они подняться на самую верхушку иерархии, то есть так высоко, что слились с царственной Сабой в одно племя. Но «Саба'», помимо племени и прочего, означала, как легко предположить, еще и старую сабейскую аристократию, связанную узами кровного родства с царским домом, — в ее-то ряды и вошли «дети Файшана».

Перестановки внутри племен были, кажется, довольно заурядным явлением, но на пороге нашей эры они производились не в пользу Сабы. Нынешняя историография приводит тому три причины. Это прежде всего давление кочевых племен на границы сабейского домена. Это, далее, римская военная экспедиция 26–25 годов до н. э., проложившая себе путь вплоть до стен Ма'риба. И, наконец, это — рост могущества Хадрамаута. Некоторые историки полагают, что равнодействующая этих трех факторов толкала теснимую с востока Сабу в объятия Химьяра, ее покровителя. Химьяр, очевидно, верховенствует, а Саба' находится в зависимом от него положении. И вот тогда-то химьяритские властители пытаются присвоить себе царский титул. Отныне цари «Сабы и зу-Райдана» председательствуют и предстоят на церемониях, посвященных юбилейным праздникам по случаю заключения пактов единения, на церемониях, которые развертываются в святилищах Джебеля ал-Лавза. Они возрождают угасшую было традицию таких церемоний — себе, разумеется, на пользу.

Что касается Ма'риба, он также теряет привилегию быть единственной столицей: Сана приобретает равный с ним статус. Во второй столице возводится и царский дворец Тумдан, великолепие которого должно соперничать со старым замком Салхин в Ма'рибе и который так воспевается йеменскими поэтами:

Арабоязычные, обычно называемые «арабами», расселяются вдоль естественных рубежей южноаравийских государств и поддерживают с этими государствами разнообразные отношения по разным поводам и проблемам — пастушества, земледелия, вождения караванов и т. д. Привлекаемые процветанием оазисов и богатством городов, они мало-помалу пытаются проникнуть в ареалы оседлости.

Самые древние тексты (VI век до н. э.) определяют арабов как пастухов и кочевников: именно этот образ жизни отличает их от оседлых обитателей орошаемых земель^{11}. Пока они держатся в стороне от городской жизни, гражданской или религиозной, в них не усматривают какой-либо опасности. Южные аравитяне не делают никакого различия между «кочевниками» и «арабами», так как последние — пастухи прежде всего. А среди арабов, с которыми Саба' связана более или менее регулярными отношениями выделяются лишь два племени: Наджран и Амир. Стоит вспомнить походы Кариб'иля Ватара против племен Муха'мир и Наджран. В ходе этих двух экспедиций у противников Сабы было отогнано огромное число верблюдов и голов крупного рогатого скота. Несмотря на одержанные победы, один из преемников Кариб'иля должен был предпринять новые походы против тех же двух племен, особенно непокорных^{12}. Едва завязавшиеся связи между южноаравийскими государствами и их северными соседями оборачиваются, стало быть, конфликтом.

Долина Джауфа, в силу своей географической смежности, всегда поддерживала особенно тесные отношения с этими северо-западными племенами. Со II века до н. э. члены последних начинают оседать в долине. Расположенные на самом краю долины города 'Иннаба и Ма'ин должны бы быть затронуты этим приливом в первую очередь, однако археологи пока не обнаружили никаких его следов. Таковые впервые найдены, как это ни странно, в городе Харам, который весьма удален от приграничной зоны. Большое святилище, посвященное Матабнатайну, переходит к культу Халфана и даже меняет свое название: оно отныне именуется «Арасат»^{13}. По-видимому, прежнее население города оказалось вытесненным, по крайней мере частично, многочисленными пришельцами, которые не знали местного языка (мазабиесского), а говорили на смеси арабского с сабейским. Пришедшие арабы принесли с собой, помимо прочего, и свои божества, Халфана и зу-Самави, которые изгнали старых богов. Наконец, они заменили царя племенной ассамблеей. Изменение представляется тотальным, традиции кочевников во всех областях общественной жизни одерживают верх над обычаями оседлого народа. Арабы, продолжая свое постепенное продвижение вверх по долине Джауфа, обосновались немного позднее в Каминаху (Камна), в Нашшане (аль-Байда) и в Манхийате (Хизмат Абу Савр). Такое проникновение протекало не всегда гладко, иногда вызывая сопротивление местного населения, принимавшее вооруженный характер; впрочем, столкновения носили характер, скорее всего, стычек, а не кровопролитных битв^{14}. В области Ма'риба арабы завязывают все более прочные связи с сабейцами. Они даже, как кажется, располагают в столице своим собственным святилищем, которое отведено исключительно им. В катабанитских районах, заключенных между Байханом и Дурой, некоторые признаки указывают на медленное просачивание кочевников. Обнаруженная в Тамне бронзовая доска содержит посвящение катабанитов, обращенное к зу-Самави, божеству арабского племени Амир, в котором они благодарят бога за спасение верблюда (изображение чудом спасенного животного прилагается к тексту): племена старожилов объединяются с новоселами в рамках отправления одного и того же культа^{15}. Наконец, археологи приписывают этим иммигрантам строительство маленьких домиков, расположенных в форме короны: их керамика восходит, вероятно, к I веку до Р.Х. — I веку после Р.Х.

Как это ни странно, прибытие инородцев продолжает ощущаться и поныне в некоторых долинах Йемена. В вади Марха окрестности городка Хаджар Йахирр, бывшего в далеком прошлом столицей Авсан, до 1975 года оставались полностью безлюдными — всего лишь один колодец орошал один плодовый сад, около Зат-аль-Джар. Мало-помалу здесь оседают бедуины. Они разбивают палатки, вокруг которых бродят их козы и верблюды. Постепенно между палатками возникают ограждения из колючей проволоки, а сами они преобразуются в хижины, кое-как сооруженные из различных материалов — веток, досок и шифера. За десятилетие вырыта дюжина колодцев, владельцы которых принимаются за выращивание люцерны и овощей. Заключительный этап оседания ознаменован возведением глинобитных домов и появлением торговых лавок. Это освоение местности, пусть и пустынной, не могло обойтись — и не обошлось — без трений с соседними племенами.

Просачиваясь вверх по долинам, арабы достигли в конце концов и Высоких Земель. В I веке н. э. два больших местных племени Хашид и Йусрам, чья территория простирается к северу от Саны, почувствовали давление на ее границы. Волна иммиграции, принимая все более широкий размах, грозила захлестнуть Сабейское государство со всех сторон. Умножаются столкновения между арабами и южными аравитянами. Имеют место и некоторые успешные попытки поиска компромисса. Так, один из сабейских царей набирает вспомогательные войска среди арабов-бедуинов, а также арабских племен, осевших в Джауфе. Во II веке противостояния приобретают повсеместный и постоянный характер, причем отдельные их эпизоды далеко не всегда оканчиваются в пользу южных аравитян. Правда, некоторые южноаравийские государства придерживаются более гибкой стратегии — вербуют или рекрутируют арабов в свои войска, формируя из кочевников особые части, подобные входившим в римскую армию знаменитым конным «пальмирским лучникам»; другие, кроме того, находят применение арабским конным отрядам и во внутренних междоусобицах. Так или иначе, пусть и окольными путями, арабы постепенно входят в южноаравийское общество, приобщаясь к его обычаям и нравам.

Поход римского экспедиционного корпуса в Южную Аравию (26–25 годы до н. э.) был предпринят в весьма сложной политической обстановке. Император Август после победы при Акциуме (31 год до н. э.), сделавшей его господином Египта, вознамерился распространить власть Рима на весь бассейн Красного моря, а заодно и разведать раскинувшуюся по его восточному побережью страну до крайних ее пределов. Проект исследования «Аравии Счастливой» преследовал, вероятно, и цель более отдаленную — положить конец той монополии в торговле благовониями, которая так обогащала аравитян. Август набрал два легиона общей численностью в 10 тысяч да еще присоединил к ним римские контингенты из Иудеи и Набатеи. Корпус был поставлен под начало Элия Галла, префекта Египта.