— Отец называется — папа.
— Ну, папа! У нас папой ребятёнки белый хлеб зовут. Так он чем занимался, папа-то?
— Он?
Боря нахмурился, подумал.
— Книги читал. Потом — писал письма. Потом карты рисовал. Он сильно хворал, кашлял всё, даже и ночью. Потом — умер.
И, оглянув двор, накрытый серым небом, мальчик ушёл, а тридцатилетний человек, глядя вслед ему, думал: «Врёт чего-то!»
В другой раз он осведомился:
— Как мамаша — здорова?
Боря, поклонясь, ответил:
— Благодарю вас, да, здорова.
«Ишь ты!» — приятно удивлённый вежливостью, воскликнул Матвей про себя.
— Не скучает она?
— Она — большая! — вразумительно ответил мальчик. — Это только маленьким бывает скучно.
— Ну, — я вот тоже большой, а скучаю!
Тогда Борис посоветовал ему:
— А вы возьмите книжку и почитайте. Робинзона или «Родное слово», — лучше Робинзона!
«Какое родное слово? О чём?» — соображал Матвей.
И каждый раз Боря оставлял в голове взрослого человека какие-то досадные занозы. Вызывая удивление бойкостью своих речей, мальчик будил почти неприязненное чувство отсутствием почтения к старшим, а дружба его с Шакиром задевала самолюбие Кожемякина. Иногда он озадачивал нелепыми вопросами, на которые ничего нельзя было ответить, — сдвинет брови, точно мать, и настойчиво допытывается:
— Почему здесь много ворон?
— Ну, разве это можно знать?
— А почему нельзя? Запрещается?
— Н-нет, — а просто — зачем?
— Вы их любите?
— Ворон-то? Чай, их не едят, чудак ты!
— Чижей тоже не едят, а вы их любите!
— Так они поют!
Казалось, что это удовлетворило Борю, но, подумав, он спросил:
— Разве любят за то, что — можно есть или — что поют?
Кожемякина обижали подобные вопросы, ему казалось, что эта маленькая шельма нарочно говорит чепуху, чтобы показать себя не глупее взрослого.
Однажды Маркуша, сидя в кухне, внушал Борису: