Яковлев. Позвольте…
Кемской. Нет, подожди, я говорю, я! Я хотел семейно и тихо всё это… Это — мой дом. Я стар, мне нужен покой. Ты должен считаться с этим, а ты… Тут Наташа…
Яковлев. Наташа — кто?
Кемской. То есть — как это — кто?
Яковлев. Она — дочь моя? Моя дочь?
Кемской. И… и что же?
Яковлев. А — вот это самое! Моя?
(Полина стоит у окна, смотрит на них.)
Кемской. Ты, кажется, выпил?
Яковлев. Выпил? Да! Яду выпил!
Кемской. Послушай, что же это? Ты — добрый человек, и я — добрый. И вот, у нас нехорошо.
Яковлев. Что — нехорошо?
Кемской. Ты не можешь прилично устроить семью. И всем с тобой скучно, тяжело…
Яковлев. А если я вас, барин, к чертям пошлю, к самым отдалённым, а?
Кемской (выпрямился, смотрит грозно, — а беспомощен и жалок). Свинья ты, братец…
(Наташа на лестнице, Глинкин — сзади её, ступеней на пять выше, очень растерянный.)
Яковлев (яростно). Свинья, а вам — братец? Как же это, а? Хэ-хэ! Как же-с?
Кемской (падая на стул). Ты… я не знаю что!..
Наташа (Яковлеву). Вы не смеете так грубо говорить с моим отцом…
Яковлев (отшатнулся). Что? С кем?..
Наташа. Вы знаете, что он — мой отец…
Кемской (вскочил, кричит). Наташа — зачем? О, боже мой! Это я должен был сказать — я! Я ждал момента… Это надо было сказать торжественно. Я готовился ко дню твоего рождения. А не в такую минуту, когда скандал, чужие люди кругом… и — вообще. Нужно шампанское! И подарок тебе…
Яковлев (презрительно). Старый дурак.
Наташа. Не смейте, вы!..
Кемской. Ты слышишь, Ната? Вот что ты сделала!
(Яковлев стоит у буфета и смеётся рыдающим звуком. Полина тихо подвигается к нему. Бобова, Ефимов, Клавдия — смотрят из двери. Глинкин у лестницы, взбивает волосы: у него вид человека, готового совершить подвиг.)
Наташа (гладя голову отца). Как это грустно всё, как нехорошо…
Кемской (с отчаянием). Но ты сама виновата, что нехорошо! Я так обдумал всё… так внушительно… Сказать должен был я! Тогда всё было бы иначе. Был бы праздник.
Наташа. Молчите, отец.
Кемской. Я двадцать лет думал о том, как это будет.