— Здравствуйте, это вы, значит, Даниил батькович Лозовой?
Он чуть не поперхнулся.
— Догнали?.. Приехали? — спросил он.
— Приехала.
— А Иван знает?
— Так я ж его еще не нашла. Все спрашиваю. То ли не понимают, то ли говорить не хотят, — она широко и свободно развела руками, вроде бы даже сердилась на местных жителей.
Даниил смотрел на нее и еще хотел смотреть. Как соскучился.
— Не раскидали вас? Вместе? — продолжала она вежливую беседу и словно никуда не торопилась. — И Сажин, и Титков, и Файнер, еще Овчинников и этот, как его… Мизенков Сергей?.. — Она знала всех в отделении, хотя ни разу ни с одним вот так, как сейчас, не встречалась.
Даниил глядел на нее и молчал. Вблизи Мария была совсем другая. Намного моложе, чем казалась, чуть меньше росточком, глаза карие с редкими ресничками, и легкий, чуть заметный пушок по строгому овалу лица.
— А Иван-то, как вы, все в пилотке ходит?
— В пилотке, — подтвердил он, — зато шинели всем выдали к присяге.
Марья хитро шмыгнула носом:
— Так мне его к морозу платком, что ли, повязать? Моего платка вам на все отделение хватит… — Она улыбнулась. — Повидать-то его можно?
Она пошла так быстро, что Даниил еле поспевал за ней. По пути два или три раза пытался завязать разговор, но, видно, ей уже было не до того — лицо затянуло усталостью, она шла частым плывущим шагом, будто ее несла сама мостовая, по сторонам не оглядывалась, ладони лежали на животе — рука в руку.
Увиделись они с Иваном только мельком. Солдат до принятия присяги в увольнение не пускали.
Стояли у забора всего две-три минуточки. Говорили, но слова не имели смысла и связанности:
— Ну, как там у вас?
— Да вот оно все на виду.
— Твой командир швыдкий какой, на базаре народу полно, а он меня издали признал.
— Познакомились?
— Ничего. Обходительный.
— Тебя-то где носило?
— Там уж нету. Повидаемся — расскажу, — помолчали, посмотрели друг на друга. — Харчуют-то по-людски?
— Это не оренбургская! — И нельзя было понять, лучше или хуже.
Раздалась команда на построение.
— Встану на фатеру — скажу. Ты беги, не перестаивай.
Угол Мария сняла за бесценок у многодетной башкирки и целыми днями помогала ей по хозяйству.
Четыре дня Татьянникова в увольнение не пускали. Виделись они больше издали, бойцы то строем шли на стрельбище, то один раз на разгрузку повели; Мария обычно стояла где-нибудь на уголке. Ждала. А тут холодным днем вывели во двор, было общее построение, вроде праздника. Винтовок на всех не хватало, бойцы передавали один другому старенькие трехлинейки образца 1889 года. Вслед за политработником повторяли торжественный текст — клятву на верность Родине:
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей…», и еще — «Не жалея сил и самой жизни!».
После присяги был усиленный обед. Усилили его за счет густоты щей, мясной подливки ко второму и куском пирога с повидлом к компоту — ну, такого никто не ожидал!