— Какой-то ты неладный. Обучают хоть?
— Обучают, — хмуро ответил Татьянников, — одна винтовка на отделение.
Ей стало жалко Ивана:
— Чего вы с ней делаете?
— Разбираем и собираем обратно — дергаем ее туды-сюды, как козу.
— Тепло ли в казарме?
— Тепло.
Он, не поднимаясь, повернулся, обнял ее и ухом прижался к животу. И только удивлялся той боли и жалости, которые поднимались в нем, и все до капли относилось к ней, к Марии. А что касается казармы, то — никакой казармы не были, не было даже никакой палатки, были только квадратные углубления, вырытые в земле и обложенные дерном. В каждой такой апарели одно большое земляное возвышение, выстеленное выгоревшими на солнце серыми досками. На отделение выдали всего две шинели. Укладывались на правый бок, дежурный укрывал всех одной шинелью, и хватало ее как раз, чтобы закрыть девять левых боков, а вторую растягивал по ногам, и тоже хватало. Переворачивались по команде. Крайние менялись от ночи к ночи, и сам командир отделения для себя исключения не делал. Вот только когда начинал накрапывать дождь, мокли поясницы, а там уж утром просыхали от внутреннего тепла, если, конечно, дождь к утру переставал.
— Ты сама-то где пристроилась?
— Я-то? Километра три-четыре. Там ваша ферма или подсобное. Ниже по реке прачечная. Ваша.
— А солдаты не пристают?
— Пристают, да идут дальше.
— Ты мне смотри, — нестрого сказал Иван.
Она ему ответила для порядка:
— А я что? Я — смотрю.
Расстались они на закате, когда со стороны штаба над всеми лагерями голодная хрипловатая труба заиграла на ужин.
Договорились на завтра, и тут Иван побежал.
Во время перекура, после ужина, помкомвзвода Сажин наставлял Татьянникова:
— Если все наши женщины начнут провожать нас на войну, можешь понять, какой сумбур в стране поднимется? Загрузят, к чертовой матери, все дороги! Понять можешь?
Татьянникову все это понять было раз плюнуть, но до конца понимать не хотелось, и он молчал.
— Ты ей разъяснить должен. Досконально.
— Я разъяснил. Да она ни в какую.
— Ну тогда прикажи. Глава ты или хренбозначто?! — терял терпение Сажин.
— Глава, должно быть, — соглашался Иван, а сам думал, что приказать-то можно, только Мария все равно найдет, что ответить, и опять будет ее верх, а потом и не хотелось это ей приказывать.
— Ведь если все наши бабы станут провожать нас на войну, — терпеливо начал повторять Сажин.
— Все не станут, — резонно ответил Иван.
Разговор сам собой разваливался, потому что Сажин тоже хорошо знал: не станут все наши бабы провожать своих мужиков на войну. Не станут. Для этого какая-то особая кость нужна и обычай.
На следующий день Даниил спросил Ивана вроде совсем безразлично:
— Ну как там? — и кивнул далеко в сторону.
— Да, кажись, ничего.