— И что ему надо? — подозрительно поинтересовалась Воскресенская.
— Тебя, что ль, ищет? — спросил Миша иронически.
— Голый, одетый — один черт! — вставил шофер.
— Да слушайте вы его! Напился — и молчи себе! — крикнула парню повариха.
Тот и вправду замолчал и вновь рыгнул.
Всем стало спокойней.
— Повоет и уйдет.
— Конечно. Это ракеты его испугали, вот что.
— Ну, не надо больше тогда.
— Конечно, в дом пойдем. Водочка-то выдохнется, да, Мишка?
— И овечку надо добить.
— За стол, за стол, мальчики. И Орехова прихватите, спать ему пора…
Но тут такой истошный вой раздался поблизости, что разом замолчали в оцепенении. Кровь стыла в жилах, так этот животный крик был страшен, впечатление было, что рядом открыли живодерню.
— Где он?
— Рядом где-то.
— Фонарик есть? Засвети!
— Там, там, не туда светишь. В той стороне, кажись.
— Боже, только б он замолчал! Но вой не прекращался теперь.
Долгий, мутный, такой, что с души воротило и тоже хотелось завыть.
Фонарик прыгал у Миши в руках, светил близко, шагов за десять, зарницы приутихли, как на грех, ничего нельзя было разглядеть во мгле.
— Голый это, — повторил парень шепотом. — Заболел, наверное.
— Да замолчи ты!..
Наконец что-то темное зашевелилось в стороне от дома, где-то за туалетной кабинкой. Ветер посвистывал, поигрывал своей добычей, несся вниз по холму, но не мог уже заглушить будто какой-то топот, посапыванье. Темное надвинулось, невольно все сделали шаг назад, где-то далеко на востоке выбросилось из-за горизонта наискось белое пламя, и все увидели упирающуюся, громадную впотьмах фигуру верблюда и человека под ним, тащившего его за короткую веревку, продетую в кольцо у животного в носу.
— Эй, что тебе? Что тебе надо? — закричал Миша, ошалело водя фонариком. — Кто ты?
Ответа не последовало. Но в следующей вспышке можно было различить: положение фигур изменилось. Верблюд теперь стоял на коленях, мерной тушей маяча перед ним, а человек хватал что-то с земли и будто засовывал верблюду в пасть. Зарница потухла, верблюд завыл, сперва муторно, тяжко, а потом вдруг закричал — именно закричал — как ошпаренный. Закричал и Миша. Зрелище было настолько отвратительно, крик верблюда так безумен, что Мишин голос сорвался, звучал истерически и надрывно.
— Что происходит? — орал он. — Я вас спрашиваю? Эй, ты, что такое?
Но и на этот раз человек не ответил. Он уперся в землю ногами, ухватился за веревку двумя руками и поволок верблюда еще ближе к дому.
— Стой! — орал Миша. — Стой, стрелять буду! — Хоть и не из чего было стрелять. — Коля-Сережа, ружье давай!
— Спокойней, Мишка. Сперва узнать надо: чего ему?
— Миша, Миша! — только твердила Воскресенская, потеряв способность что-либо понимать.