— Жрать вообще-то хочется. Сколько там?
— Четвертый, — сказала она.
— Этот тунеядец небось сварил и сегодня дрянь какую-нибудь. Только взглянешь на его блюда, есть на два дня расхочется.
— Не ты ж будешь готовить.
— А я давно говорил, — неожиданно злорадно и с обидой повернулся к ней Миша, — что надо в городе поискать как следует. Нашли бы повариху, верняк. А то он там спит целый день, после в кастрюлю кое-как всего набросает… Сама ж говорила, что никаких хиппи, никаких длинноволосых, которых папочки от армии спасают, на этот раз не возьмешь. А взяла. Подумаешь, папочка у него из министерства. Сам-то кто?
Женщина промолчала.
— И еще в тетрадку пишет, я видел, выдрючивается. Ты сперва отработай, а потом в тетрадку пиши. И все один норовит остаться. Что ему, со всеми плохо? Салтыков — тот хоть геолог, но тоже. Вчера футбол слушаем с Колей-Сережей, а он: можно потише? Ни фига, думаю, будто сам не слушает футбол. Можно подумать…
Скорей всего, Миша долго бы еще говорил, но оборвался. Он увидел: метрах в двадцати пяти, там, где русло, раскинувшись, выходило на уровень обветренных берегов, по плотному лессу, пересекая открытое пространство, не торопясь и волоча небрежно чешуйчатый пестрый хвост, выступала огромная, чуть не двухметровая, ящерица. Миша задохнулся, присел на корточки и на карачках пополз вперед.
— Что? Кто там?
— Варан. Тише только.
Присела и Воскресенская, скорей от страха. Полосатое туловище чудовища переливалось, тускло отсвечивала чешуя. Варан шел по освещенному, в движениях его была сила, повадка, и, если б не двигался он, могло б показаться, что тело отлито из тяжелого металла.
—: Где-то рядом небось нора у него.
— Они в норах не живут.
— А как же?
— Кто их знает.
— Нет, как раз что и в норах.
— Почему думаешь, что рядом?
— Они далеко не уходят, мне сеструха говорила.
Варан остановился. Повернул на шорох морду, застыл, словно лаком облили, и долго — или кажется так, когда на карачках стоишь, — долго смотрел в их сторону. Глаза у него походили на две треугольные щелки. Широкая плоская голова тоже была треугольна. В приоткрытой пасти можно было рассмотреть острые треугольники зубов. Он ударил хвостом нетерпеливо, раз в одну сторону, раз в другую, раздраженный, видно, чужим присутствием и задержкой в пути. Потом приподнял тело на коротких кривоватых лапах — приподнял на несколько сантиметров над землей. Передернул рассерженно шкурой и побежал проворно от греха подальше.
Бегство варана решило дело. Не сговариваясь, словно того и ждали, забыв обо всем, ринулись что было мочи наши герои за ним.
Глава 4. ОРЕЛ
Все это время по параллельному саю километрах в четырех неутомимо шагал по жаре полный мужчина, тот самый Володя Салтыков, который больше помалкивал прошлым вечером и о котором мы столь наслышаны теперь. Лишь минут пять, как он присел отдохнуть. Сбросил рюкзак. Примостился в плоской выемке, привалился спиной к скале. Молоток выпустил из руки, но по привычке оставил рядом — нагнуться и ухватить. Он смотрел в небо.
Он прикрывал глаза — затенить разлитое магниевое сияние, — но тут же размыкал вновь, долго искал среди белого огня нестойкий черный штришок. Прямо над головой — или казалось только, что прямо над ним, — расправлял круги степной беркут. Чего-то недоставало сегодня в привычной горьковатой музыке одиночества, и вот, пожалуйста — собрат, коллега, пустынник тоже, орел над головой. За ним еле заметны желтоватые гребешки и перышки субтильных облачков, и орел грациозно разворачивается на их фоне — вольно, покойно, беспечально…
В нише каменной, однако, крючиться было неловко, и Володя, поколебавшись, оставил пожитки на земле, взобрался на скалу, метра на полтора, распластал крупное тело по горячему камню, ноги свесил вниз.
Особенное впечатление росло в нем, когда он разыскал орла снова, повел взглядом по невидимым дугам. И чем дольше, тем верней: единство с немятежным парением птицы, волнение до дрожи, но — под стать орлу — тоже безмятежное. И отступало все другое. Нынешнее отодвигалось, стягивалось в пустячок микроскопичней точки в небе, прошлое уходило вовсе. Словно писал, писал, но неудачно — скомкал и выбросил черновичок. И только одно: законченность каждого круга, неспешность, бесконечность, небесная легкость, непрерывающаяся воздушность, но и обманность сладкая. Будто ведет скрипка, пропадает, и чем томительней пауза, тем невозможней угадать, где возникнет летящая птица вновь.
Не утирая пот, обильно струившийся от подмышек на каменное крошево, не шевелясь, не дыша — слушал. Каким видит птица сверху его самого? Представилось: глубоко внизу подрагивают веточки саксаула. Шевелятся извивы теней, вьется песок под ветром. Кремнистое поле, камни с красным, зеленым отливом, и среди зыбкого многоцветного сияния — крохотное недвижное тельце человека. Будто обронил его кто с высоты. Распростерто оно, придавлено, припало к камню, утихло. Жалким должно казаться, нескладным, виноватым, что срослось с землей, что не в силах над ней приподняться.
Но и орлиный полет не волен.
На слоистой скале, нависающей над иссохшим руслом, слеплено гнездо. Вокруг и внизу все забросано клоками шерсти, забрызгано пометом, засыпано давними, белыми и нынешними, с целой еще роговицей, обломками черепашьих панцирей, на которых видно кой-где сгнившее мясо. Торчат из гнезда три-четыре слепые головки на худых уродливых шеях. Шеи тонкие, в редком желтом пуху, сквозь который просвечивает розовая пупырчатая кожа. Птенцы бормочут что-то, разевают тоскливо слабые горбатые клювы… Он оглянулся. Сонно, разморенно разлеглась повсюду немая морщинистая земля. А орел все летел, летел.
Сперва действительно ни о чем не вспоминал. Первые дни дивился, что там, где должна, казалось, раздаваться боль, гудеть незаполнимая пустота, нет ничего. Даже пустоты нет. То ли подпадаешь под наркоз, усыпленный пустынностью вокруг. То ли долгая дорога в эти места, жаркая, тряская, путаная, словно сбивчивый сон, отсекает разом все, что было. И минутами кажется неверным то, что звалось прошлой жизнью. И секундами сомневаешься — была ли она, прежняя жизнь…
Орел скрылся с глаз. Володя опустил веки. Разом стало жарко лицу, словно веки давали тень. Он облизнул губы. Поправил сбившуюся шапочку с бутафорским по здешнему солнцу козырьком. Но за флягой поленился спускаться, ладонью прикрыл глаза. Глянул на небо, но глаза устали, жгло зрачки даже сквозь щели меж красными сомкнутыми пальцами.