— Помилуйте, за что же?!.. Я…
— Да, может быть, у тебя бомбы за пазухой.
— Так вы просто обыщите!
— Просто! У вас все просто. А может, у тебя в пуговицах мелинит зашит.
Раздели. Повели. Загремели стальные двери — одна за другой, одна за другой.
За одиннадцатой — человек вышел: на голове пук волос, на подбородке клок, глаза из-за пенсне пытливо поглядывают: видно, что сам Троцкий.
— Очень рады! Наконец-то империалистические страны признали нас.
Поговорили о том о сем.
Вдруг хозяин встал, сорвал с себя бородку, пенсне, сказал:
— Ну, теперь я вам Троцкого покажу!
— Да разве вы сами не Троцкий?
— Эва, прыткий какой! Это так сразу не делается. Сначала я должен был в тебе увериться.
— Но в чем же, Господи?!..
— А вдруг ты белогвардеец? Пришел покуситься на него?!..
— Помилуйте, чем же? Ведь я — голый.
— Толкуй. А может, ты динамиту нажрался, да с разгону брюхом в него ка-ак саданешь… Эх, хитер теперь наш подданный пошел. Одначе, пожалуйте! Вот тут, за этой последней дверью…
Загремела последняя дверь.
Большая, низкая комната…
Стены забраны стальными листами, с заклепками на ребре. Стол, на столе — свечка…
Сидят, понурившись, два человека, друг от друга отвернулись, — надоели, очевидно, друг другу до смерти.
— Вы к нам? Чем обязаны?..
— Льщу себя счастьем лицезреть правителей такой огромной страны!..
— Ну, что ж, лицезрейте…
Потоптался новый Стенли, переступил с ноги на ногу:
— Ну, уж пойду я! Душновато тут…
— Да, невесело. Заходите еще как-нибудь.
— Почту за честь… Я когда-нибудь в будущем году… наведаюсь…
Повернулся. Загремели стальные двери — одна за другой… Вышел на свежий воздух. Снова перед ним двор; на дворе кол; на колу вместо мочалы — радио…
Стареть я стал, что ли.
Старые люди любят, проснувшись, свои сны рассказывать.