— Сколько вам надо?
— Чего?
— Денег, за которыми вы пришли.
Он встал с кресла, красный, негодующий.
— Кто вам дал право так со мной разговаривать?!..
— Значит, вы не за деньгами пришли?
— Положим, я действительно пришел просить ссудить меня некоторой суммой, но после такого обращения…
— Голубчик, не сердитесь. Но зачем мне все эти Лазуткины, Семены Николаичи, «Колеса жизни»? Скажем, пришли вы: «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «Дайте денег». — «Нате». — «До свиданья». И больше ничего! Ведь я же видел, что и Лазуткин, и «Колесо жизни» вам, как и мне, совершенно неинтересны! К чему это?
— Простите, но я прекрасно понимаю, что такое долг вежливости и приличия, — угрюмо пробормотал он. — И по вашему способу денег никогда не попрошу! Я никогда не был хамом. И вообще после всего этого нам говорить не о чем! Прощайте. Навсегда.
Вот таким-то образом между тремя и половиной четвертого пополудни я потерял приятеля.
Вечером пошел к женщине, которая мне очень нравилась и которой, вероятно, я нравился. («Приходите почаще. С вами так хорошо».)
Мы сидели с ней на диване друг около друга.
Я, не отрываясь, глядел на ее белую шею, упругие плечи, на красные, как вишни, губы, и она тоже глядела на мои широкие плечи и на мои губы, и мне страх как хотелось поцеловать ее, а она (я уверен) тоже стремилась спрятать свою голову на моей груди и прижаться губами к моему лицу.
В это же время она говорила:
— Собиралась я на «Колесо жизни», да не попала. Хорошая пьеса?
— Хорошая, — со вздохом отвечал я. — А я не видел. Лазуткин видел. Кстати, вы знаете, Лазуткин совсем закрутился.
Она с трудом отвела глаза от моего лица и, проведя по лбу рукой, сказала:
— Да… Лазуткин… «Колесо жизни»… а этого… Пяткина встречаете?
— Три раза и еще два. А Лазуткин все с дамами. Хочу вас поцеловать в губы.
— Что-о?
— Это Лазуткин своим дамам так говорит…
— А-а…
Она промолчала, но, мне кажется, я угадал ее мысль: «Что мне Лазуткин с его дамами. Лучше бы ты поцеловал, сокровище мое!»
— Хорошо, — согласился я.
— Что хорошо?
— Поцелую вас.
Я схватил ее и сжал в крепких и теплых объятиях.
Она забилась, как воробей в кулаке, вырвалась и, красная, со сверкающими, точно алмазы, глазами, сказала прерывающимся от негодования голосом:
— Этакая пошлость! Вы забылись. Подите вон.
— Господи! — растерялся я. — Да ведь весь мир целуется друг с другом. Почему бы и нам не поцеловаться? Ведь мы же нравимся друг другу.