— Что началось?
— Бабская болтовня. Смешки, перешептывание, переглядыванье… «Ой, у Дымовой муж — та-а-акой интересный дядька! Она нас вчера познакомила. Знаешь, как он на меня глядел? Прямо раздевал глазами!»
— Да никого я не раздевал, — проворчал Дымов.
— Ты-то, может, и не раздевал, да разве в этом дело? Эти дурехи вечно уверены, что по ним все мужики с ума сходят, только подойти робеют. Ну, может, и не уверены, но старательно делают вид. И все время друг другу подыгрывают, задают наводящие вопросы, сочувствуют, советуют… Поначалу обе еще помнят, что все это обыкновенное вранье, фантазии детские, а потом постепенно забывают и начинают принимать за чистую монету ту чепуху, которую сами же и сочинили. В общем, такая разновидность устного народного творчества.
— Молодец ты у меня. — Дымов нашел в себе силы улыбнуться и даже потрепать Ольгу по руке. — Другая бы на твоем месте мне такой скандал закатила! Обвинила бы во всех смертных грехах…
— Терпеть не могу эти бабьи сплетни, — отрезала Ольга. — И потом, я тебя все-таки уважаю. Если бы ты связался с одной из этих безмозглых куриц, я бы окончательно утратила веру в человечество и начала бы, наверное, не лечить, а убивать. В общем, я сегодня сорвалась немного. Объяснила этой Стрешневой, кто она такая и где ее место. Даже неловко…
— Что же тут неловкого? — удивился Дымов. — Все правильно. Чего она, в самом деле?
— Всегда бывает неприятно опускаться до их уровня, — заключила Ольга, легкомысленно махнув красивой ладонью. — Ну их всех к черту, в самом деле! Расскажи лучше, что ты теперь собираешься делать? Я бы на твоем месте немного отдохнула. Ты выглядишь усталым.
— Пожалуй, — медленно, задумчиво согласился Дымов. — Махну-ка я на недельку обратно в лес! Отосплюсь, кислорода нанюхаюсь, подумаю о житье-бытье…
(Там, в сарае, где всегда темно.)
— Правильно! — с энтузиазмом подхватила Ольга. — Прямо завтра с утра и отправляйся. И знаешь что? Возьму-ка и я недельку за свой счет. Поживем вдвоем на лоне природы. Глядишь, там, на свежем воздухе, ты и про супружеский долг вспомнишь…
Это был удар, но Дымов не видел способа его парировать и потому изобразил на лице ироничную улыбку.
— Ой! — сказал он с притворным испугом. — Я не ослышался? Здесь кто-то говорил о разврате?
— Не просто о разврате, — с напускной мрачностью поправила Ольга. — Здесь говорили о разнузданном разврате!
— Ну-ну, — сказал он. — Эту бы грозу да на ночь!
Ольга шутливо шлепнула его по затылку и ушла на кухню разогревать ужин. Дымов выкурил еще одну сигарету, думая о том, что все, возможно, складывается к лучшему: ему смертельно не хотелось предпринимать раскопки в полуразрушенном сарае, а в присутствии Ольги ни о каких раскопках и речи быть не могло.
Глава 10
Юрий припарковал машину, заглушил двигатель и привычно воткнул первую передачу — автомобиль у него был далеко не первой молодости, и ручному тормозу он не очень-то доверял. Выбравшись из жаркого салона на горячий асфальт, Филатов одернул пиджак, на ощупь поправил узел галстука и двинулся к подъезду, на ходу помахивая солидной кожаной папкой, одолженной Светловым у кого-то в редакции. Ходить в костюме он не любил, а уж водить в нем машину и вовсе ненавидел, но Димочка настоял именно на этой форме одежды: по его мнению, модный пиджак, белоснежная рубашка и галстук в сочетании с надраенными до зеркального блеска туфлями, безупречными стрелками на брюках и уже упомянутой кожаной папкой должны были хотя бы отчасти затушевать воинственную внешность бывшего десантника.
Чувствуя себя ряженым, перепутавшим время и место карнавала, Филатов толкнул тяжелую зеркальную дверь и очутился в прохладном вестибюле, отделанном по последней моде. Это был не первый вестибюль за сегодняшний день и даже не второй, так что сориентировался Юрий быстро. Здесь все было примерно так же, как в других местах, в том числе и личность в полувоенной форме, шагнувшая ему наперерез от стоявшего справа от входа столика.
Юрий вежливо поздоровался с охранником, заметив цепкий, профессионально заинтересованный взгляд, которым тот быстро смерил его скверно закамуфлированную пиджаком плечистую фигуру, и предъявил закатанное в пластик журналистское удостоверение. Удостоверением его снабдил Светлов — при нынешнем уровне развития техники это оказалось делом пяти минут.
— Я в рекламное агентство, — сообщил он, предвосхищая вопрос охранника. — Мне назначена встреча.
— Одну минуточку, — сказал охранник.
Он вернулся к своему столу, снял трубку внутреннего телефона и что-то уточнил, сверившись с липовым удостоверением, которое держал в руке. «Строго тут у них, — подумал Юрий, наблюдая за его манипуляциями. — Прямо как на оборонном предприятии. Впрочем, в наше время этому не стоит удивляться. Сколько ни кричи о победах над террористами, суть дела от этого не меняется: весь мир превратился в осажденную крепость, и никто не знает, откуда ждать следующего удара…»
К счастью, погрузиться в пучину воспоминаний о личном опыте борьбы с международным терроризмом на территории Чечни Юрию помешал вернувшийся охранник.
— Все в порядке, — сказал он, возвращая Филатову удостоверение. — Вас ждут. Второй этаж, направо.
Юрий кивнул и направился к лестнице.
На втором этаже он без труда отыскал дверь, украшенную броской вывеской с названием рекламного агентства. Это было четвертое по счету агентство, которое он посетил за истекшие тридцать шесть часов — вторник и часть среды. Светлов, более искусный в ведении переговоров, за это же время успел «окучить», как он выразился, шесть организаций, в той или иной форме занимавшихся созданием различных типов рекламы. Это был монотонный, однообразный и очень неблагодарный труд; сейчас, стоя на лестничной площадке и с тоской разглядывая очередную красочную вывеску, Юрий думал о том, какая, в сущности, собачья работа у всякого рода следователей и оперативников. У него, Юрия, хотя бы имелся стимул, а какой стимул у ментов, если не считать таковым их не слишком высокую зарплату?
Он открыл дверь и оказался в коротком коридоре, по обе стороны которого тянулись ряды одинаковых белых дверей. В торце коридора имелось широкое окно, подле которого стояло какое-то экзотическое дерево в огромной керамической кадке. В воздухе витал смешанный аромат крепчайшего кофе и табачного дыма. Краской здесь не пахло, поскольку агентство подвизалось на ниве телевизионной рекламы и тут никто ничего не рисовал.
Нужную дверь Юрий увидел почти сразу, поскольку она была первой в ряду точно таких же дверей по правой стороне коридора, но отличалась от своих товарок бронзовой табличкой с надписью: «Директор Пивоваров Н.И.». Именно сюда ему и было надо. Юрий прикинул, есть ли в этой шарашке собственный отдел кадров, и решил, что, наверное, нет — заведение не выглядело ни слишком большим, ни чересчур солидным, так что личные дела сотрудников, скорее всего, хранились прямо в директорском сейфе.
Он постучался и вошел, ожидая, как обычно, увидеть более или менее помпезно обставленную приемную с более или менее холеной и сексапильной секретаршей, полирующей ногти в уголке, между кофеваркой и компьютером. Его ожидания не оправдались: компьютер здесь был, кофеварка тоже, а вот секретарша отсутствовала. И вообще, — это была никакая не приемная, а кабинет — солидный, дорого отделанный и недешево обставленный, с какими-то дипломами в застекленных рамочках и похожими на почетные призы статуэтками и кубками в массивном книжном шкафу черного дерева. Посреди кабинета, прямо напротив двери, помещался обширный, как военный аэродром, письменный стол, уставленный оргтехникой и всевозможной бюрократической дребеденью наподобие скоросшивателей, письменных приборов и хрустальных пирамидок. Поверх всего этого добра на Юрия уставилась парочка розоватых поросячьих гляделок, почти утонувших в складках жирных, нависающих над воротником пропотевшей белой рубашки щек. Дряблые эти щеки рдели багровым апоплексическим румянцем; выше щек поблескивала испариной громадная, странно приплюснутая сверху и слегка шишковатая лысина в обрамлении редких седеющих волос, а ниже двойной подбородок плавно переходил в громадное брюхо, отчасти скрытое столом. Две небольшие, но толстые, как наполненные водой резиновые перчатки, ладони лежали на столе поверх каких-то бумаг. Сплетенные пальцы напоминали затейливо сложенную и перепутанную связку жирных свиных сарделек, на одной из которых поблескивал тяжелый золотой перстень, а на другой — глубоко вдавившееся в плоть обручальное кольцо.