Но, разумеется, вовсе не Воров и не увольнение с работы привели Дымова в то состояние болезненного возбуждения, в котором он вернулся домой. Выйдя из агентства, он некоторое время колебался, не зная, куда ему теперь податься. То есть кое-какие мысли на этот счет у него имелись, и притом вполне определенные; другое дело, что на этот раз следовать подсказкам своего ангела-хранителя Дымову было страшно. Он добрых пять минут простоял перед своей машиной, глядя на нее невидящим взглядом и перебирая в уме десятки веских причин, по которым ему не следовало ехать домой к Нике Воронихиной. Потом он понял, что просто ищет повод не делать того, что сделать было необходимо, понял, что боится, и это окончательно решило проблему: он стиснул зубы, сел за руль и поехал к Нике, выжимая из своей тележки все, на что та была способна.
Был разгар рабочего дня, погода стояла чудесная, хотя с утра по радио обещали грозу, и все, кто не находился в это время на своих рабочих местах, торчали во дворах, скверах и парках — нюхали кислород, с наслаждением подставляя бледные лица ласковому майскому солнышку. Старухи, оккупировавшие скамейку возле подъезда, конечно же, видели Александра и почти наверняка запомнили — эти старые коряги всегда все видят и запоминают, за это их просто обожают участковые инспектора милиции, — но сейчас Александра это ничуть не беспокоило. Мало ли кто и зачем заходит в подъезд среди бела дня! Тем более что у него на лбу не написано, в какую именно квартиру он идет…
Словом, в подъезд он проник беспрепятственно и вскоре уже звонил в дверь квартиры, где жила Ника и где до сегодняшнего дня он побывал только однажды. Ника отличалась щепетильностью и самым тщательным образом скрывала от соседей подробности своей личной жизни. Дымову это казалось странным. Конечно, встречаться с женатым человеком предосудительно, но в наше время на такие вещи привыкли смотреть сквозь пальцы. И вообще, кому какое дело?! Но Ника в этом вопросе была тверже алмаза, и Александр перестал спорить: в конце концов, каждый имеет право на свои маленькие секреты.
На его звонок никто не ответил. Он позвонил еще раз, а потом вдруг заметил, что дверь не заперта. Дымов повернул ручку и толкнул дверь, думая о том, что скажет, если прямо в прихожей его встретит Ника в домашнем халатике и с мокрыми после душа волосами.
То, что он увидел, оказавшись в прихожей, на какое-то время парализовало его, лишив способности не только думать, но даже, кажется, и дышать. Он долго стоял неподвижный и безмолвный, как изваяние, посреди учиненного кем-то варварского разгрома, чувствуя, что гибнет, вернее, уже погиб.
Потом он почувствовал, что задыхается, со свистом втянул в пылающие легкие затхлый воздух и пришел в себя — настолько, насколько это было возможно в данной ситуации.
Было совершенно ясно, что здесь произошло что-то ужасное — возможно, даже убийство. Впрочем, трупного запаха не было… или он еще не успел появиться?
Дымов огромным усилием воли подавил желание сию же секунду бежать отсюда куда глаза глядят. При всей своей привлекательности бегство представлялось ему бессмысленным поступком — потому, что лишало смысла его приезд сюда. Он был обязан разобраться в ситуации, а заодно и в себе самом.
В ситуации он разобрался быстро, но легче ему от этого не стало. Квартира была перевернута вверх дном, как будто здесь резвилась целая стая павианов. На кухне, возле истекающего конденсатом холодильника, на линолеуме виднелось смазанное кровавое пятно. Больше всего Дымов боялся обнаружить где-нибудь в шкафу или за диваном изуродованный труп хозяйки, но трупа в квартире не было, что, учитывая некоторые обстоятельства (там, в сарае, в темноте за вечно распахнутыми воротами), послужило Дымову очень слабым утешением.
Помимо трупа, в квартире отсутствовало еще кое-что. Например, его фотография — большой портретный снимок формата А4, висевший, насколько ему было известно, в изголовье кровати. Сломанная рамка с разбитым стеклом валялась на пороге спальни, сама же фотография исчезла без следа. Пропала также фотография Ники, вставленная в ту же рамку и висевшая, понятное дело, на том же месте. Вместе они никогда не фотографировались — конспирация! — вот Ника и придумала выход: засунула два снимка в одну рамку и любовалась ими на сон грядущий. А может, не любовалась, а, наоборот, потешалась…
Как бы то ни было, снимки исчезли, и Дымов догадывался, кто и зачем мог их взять. И то обстоятельство, что ему так и не удалось обнаружить в разгромленной квартире письма, которые он писал Нике, казалось, подтверждало его догадку. Да, он писал Нике письма, хотя они виделись почти ежедневно, — писал, потому что писать ему всегда было легче, чем говорить, а сказать хотелось многое. Это были настоящие любовные письма в духе доброго старого времени — многословные излияния, где он, как влюбленный мальчишка, силился передать малейшие оттенки чувства, которое испытывал к этой взбалмошной сучке, к этой предательнице. Словом, раз уж он попал сюда, письма непременно следовало отыскать и изъять. Вот только писем в квартире не оказалось — видимо, их нашли и изъяли раньше. Кто изъял? Ну, тут уж долго думать не приходилось. Ответ мог быть только один, и, как бы ни восставало все существо Дымова против этого ответа, умом он понимал, что иного ему не найти. Правда, вероятнее всего, действительно скрывалась во тьме, притаившейся за открытыми воротами старого сарая. Она была страшна и омерзительна, как всякая настоящая, последняя правда, и, стоя посреди разгромленной квартиры Ники Воронихиной, Александр Дымов начал потихонечку привыкать к мысли, что отныне ему предстоит до самой смерти носить эту правду в своем сердце, как полуразложившийся плод противоестественной любви…
— Лучше не спрашивай, — повторил он Ольге, с трудом отогнав от себя мысли, имевшие отчетливый привкус мертвечины. Мысли ушли, но он знал, что ненадолго: они вернутся, когда погаснет свет и ничто не будет мешать им вгрызаться в беззащитный, вопящий от ужаса мозг. — Лучше расскажи что-нибудь сама. Что-нибудь веселое. Как ты провела день?
Ольга Дымова пожала плечами, взяла из пачки мужа сигарету и закурила. Курила она по-мужски, короткими глубокими затяжками. Всякий раз, наблюдая, как она курит, Дымов вспоминал, что перед ним сидит хирург, и, по отзывам, хирург очень неплохой.
— Как я могла провести день? — сказала Ольга и с силой выпустила дым через ноздри. — Отсыпалась после дежурства. Ночь была совершенно сумасшедшая, так что спала я как убитая. Если бы эта дура не позвонила, я бы, наверное, до сих пор дрыхла.
— Какая дура? — рассеянно спросил Дымов, думая о своем.
— Сестра из нашего отделения, Настя. Полоумная какая-то, ей-богу. Пристала ко мне с вопросом, куда могла подеваться Воронихина. А мне-то откуда знать?
— Кто?!
Дымов чувствовал себя так, словно его только что долбануло током в триста восемьдесят вольт. Под языком появился отвратительный медный привкус, а на месте внутренностей образовалась звенящая, сосущая пустота, грозившая поглотить его целиком, без остатка.
— Воронихина, — спокойно повторила Ольга, которая, казалось, не заметила, в каком состоянии находится муж. — Ну, помнишь Нику? Я вас как-то знакомила, когда ты приезжал ко мне на работу… Не помнишь? Симпатичная такая мордашка, стройненькая…
— Кажется, припоминаю, — пробормотал Дымов. Губы у него одеревенели, язык не слушался, но реплика, кажется, прозвучала естественно. Во всяком случае, Ольга даже не подняла на него глаз, продолжая покуривать как ни в чем не бывало.
— Ну вот, — сказала Ольга. — Она взяла неделю отгулов и куда-то, надо полагать, уехала. А этой дурехе Насте почему-то втемяшилось в голову, что она пропала.
Говорит, тут что-то нечисто. Дескать, приходил какой-то мужчина, спрашивал про Нику, выдавал себя за ее родственника, причем очень неумело… В общем, какая-то чепуха. А главное, непонятно, с какой такой радости она позвонила мне.
— Действительно, — промямлил Дымов, — глупость какая-то.
— Идиотизм! — с жаром подхватила Ольга. — Представляешь, уже под занавес эта курица, Настя, спросила, не знаешь ли ты, куда могла подеваться Ника.
— Я?
Дымову показалось, что этот вопрос задал не он, а кто-то другой. Все было ясно. С бабами всегда так. Им почему-то кажется, что тайну, о которой не должна знать ни одна живая душа, можно смело доверить лучшей подруге. Проболталась, тварь!
— Ну да, ты, — спокойно подтвердила Ольга. — Я же говорю, полная дура.
— Идиотка, — согласился Дымов. — Ничего не понимаю. Я-то здесь при чем?
Ольга улыбнулась.
— Ну, здесь-то как раз все более или менее понятно. Насмотрелась я на этих девчонок, сама такой была. Знаешь, как все это происходит… Тут ведь много не надо. Вот я познакомила тебя с этой Никой, и началось…