которую Вы, кажется, знаете. Эпатажа, пожалуй, немножко пер<епугался?> Но ведь в 1937 году, заметьте, когда Миллера [484] и в помине не было. «Заимствовал» же я многие «образы» — мертвая девочка и пр. — у бессмертного Ал. Ив. Тинякова-Одинокого [485], сотрудника «Весов» [487], члена Союза русского народа, потом члена коллегии Казанской че-ка. Я его поил водкой, а он изливал душу. Очень было любопытно и органически-неподдельно. Были, вперемежку, и стихи:
Я ужасно хочу написать свои воспоминания, потребность чувствую. Помру и сколько «подробностей» помрет со мной. Но то да се. И по-видимому на Чех<овское> Издательство надежды мало.
Ну спасибо «за яблоки» [488], они еще едут. Когда последний срок , чтобы дослать стишки.
Ваш всегда
Жорж.
Отправить письмо (надо взвесить) — настоящий подвиг: надо ползти далеко по жаре и потом торчать час в узкой комнатушке, набитой голыми оболтусами, пока соберешься. Одновременно с письмом попытаюсь отправить от И. В. Ольге Андреевне маленький флакончик. Объяснение: 1) маленький в виде пробы — дойдет ли, 2) это духи, которые — точно такие, без всяких изменений продают в Париже в кутюрных [489] домах за агромадные тыщи. Для местного жителя же по цене скромной. Если дойдет и подойдет — чем богаты, тем рады — будем снабжать.
Ж.
Целую руки Ольге Андреевне. Жена же моя спит в саду. Так я ее не трогаю.
72. Роман Гуль - Георгию Иванову. 1 августа 1955. <Питерсхэм>.
I авг. 1955
Ах, Жорж! Ах, что ж ты, ядрена мать, сделал! Ваше письмо пришло в разгар писанья статьи. Это был такой запал — что душа дрожала. И вдруг... письмо... да такое еще интересное... такое блестящее... А я так устроен — если меня ч<то>-н<нибудь> перебьет, то мне опять долго надо настраиваться. Отложил писанье до после обеда теперь. Но — идет, идет. И будет — смею уверить — оч<ень> интересно. Интереснее много, чем о Цветаевой и, вероятно, много длиннее (а авторами это тоже очень ценится — на аршины-то). Конечно, не будет никаких дешевых дифирамбов, этого «ивасковского блядства», будет другое — будет такой блестящий хирургический разрез Вашей, милостивый государь, анатомии, что — смею Вас уверить — самому будет интересно прочесть. Ощупаешь сам себя и спросишь удивленно: — так неужели это я? Да — я. Мерси. Нащупал удивительно интересный «разрез» всего творчества (не скажу какой, пока — тайна). И чувствую, что должно удаться. Пойдет, конечно, в этой книге (я ведь оч<ень> мало пишу, не доходят руки, а тоскую). Много дней ходил вокруг и около. Разработал — как будто диссертацию (разметки на отд. листках, всякие темы, детали, черт знает что — хочу «доктора хонорис кауза» [490] от Вашего Величества). И что меня радует в последнем письме, это абсолютное созвучие критика с поэтом. Уж если пошел разговор о лирике и прочем, скажу наупрямь. Я ведь даже «Отплытие» [491] все целиком, с напряжением дочитал. Ушло. Отплыло. Пусть хорошо. Но отплыло. Дайте, ч-к, чего-нибудь погорчее — хинной, горькой или там ч<нибудь>-н<ибудь> обжигающего вообще. И вот оно дадено. И дадено прекрасно. Это и есть главная тема. Одним словом, я в запале, а что будет — божья воля. Если сделаю вместо статьи дерьмо — стало быть, сам дерьмо. Но не верю этому что-то: ни тому, ни другому. <Дальше недостает страницы. — Публ.>
- ей подруга привезла — они в каком-то грязненьком флакончике — но «потрясают общество». Тут она все пробавляется сортилежами да шалимарами. [492] Но эту будет оч<ень> приятственно. И в долгу, конечно, не останемся. Елагину передам (как раз получил письмо от Степуна, он тоже хвалит это стихот. [493]). Действительно хорошее, но оно было бы, конечно, еще лучше — если б не наводило (и очень) мысль на покойную Марину [494](увы, это и елагинская боль, он это чувствует сам, но пока что Бог его не освобождает от сей путы: может быть — впоследствии).
Корректуру стихов пришлю. Стихи (новые), конечно, всегда можно вставить, но было бы лучше, если числа 15 авг. они были бы уже на месте. Вот как сделаем. Пусть они придут вместе с корректурой, ее я вышлю, как приеду в пламенный Нью Иорк: ехать сейчас в Нью Иорк, это все равно, что сесть на одну раскаленную сковороду и начать лизать такую же другую. Это черт знает что! Поеду [495]
73. Роман Гуль - Георгию Иванову и Ирине Одоевцевой. 3 августа 1955. <Питерсхэм>.
3-го августа 1955
Дорогой Георгий Владимирович и дорогая Ирина Владимировна,
Прямо-таки не даете Вы мне писать статью! Сегодня пришел Ваш флакон духов. И я вместо того, чтобы отдаться стихии — утоплению — и потоплению всего — в творчестве Георгия Иванова, — как воспитанный джентельмен — бросаю писать статьи и спешу Вас обоих поблагодарить и за внимание к моей очаровательной жене Олечке, и за действительно сногсшибательный парфюм. Оченно хорошо, хотя, конечно, оченно сладострастно (что и требуется). Спасибо и мерси. Жена припишет после, ее сейчас нет, уехали с Хапгуд в какую-то поездку...
А я пишу, пишу, пишу. Это самое трудное (я не знаю Ваших - обоих — методов — как Вы пишете). Я — сначала все вываливаю в хаосе ассоциаций (как психоанализ, вероятно, — метод свободных ассоциаций). И вот это всегда для меня очень трудно — самое трудное и страшное — подойти к первому белому листу... А потом уже — когда идет работа по этому хаосу — остро отточенными карандашами, которые должны в массе быть под рукой — это довольно приятно. Потом все переписывается — и опять острыми карандашами... Потом опять переписывается — и опять — острыми карандашами... И вот это последнее и предпоследнее — острыми карандашами — это уже просто и есть самое высокое наслаждение... Тут готов не есть, не пить, не спать - а все работать и работать острыми карандашами... Но пока до них еще далеко. Пока идет — вываливание свободных ассоциаций. Хочу во что бы то ни стало сделать это в течение этой недели - (раньше думаю). И в Нью Иорк уже повезу — на работу острыми карандашами. Сейчас уже переваливаю за 20 стр. (будет, вероятно, еще столько же), а под острыми карандашами все умнется, вероятно в половину. Но уже сейчас знаю, что - выходит, выходит именно то, к чему смутно лез — заговорило. Как всегда, в голову лезут тысячи названий. И некоторые были, как будто оч<ень> ударные. Но, кажется, остановлюсь на самом ошеломительном: — «ГЕОРГИЙ ИВАНОВ» - и все. Никаких там поэзий и прочего. Кстати, Алешка Толстой писал таким же методом, он мне рассказывал. И тоже — на машинке. А вот Костя Федин, как Томас Манн [496] — сразу первый и окончательный текст (только легкие поправки потом). Я этого даже и представить себе не могу. Что Викт. Чернов [497] так статьи писал — это я понимаю. А Томас Манн, к тому же, — стоя у конторки, как в старину в торговых фирмах... Да, кстати, я не ответил Вам на неск<олько> пунктов В<ашего> письма. В частности о Тинякове. Федин в 27—28 гг. мне рассказывал, что Тин<яков> продавал на улице газеты, у него был киоск где-то на углу Литейной [498] что ли (я Петерб<ург> не знаю), писатели обычно его поддерживали, покупали. А в «Нар<одной> Прав<де>» [499] я перевел с франц<узского> рассказ Виктора Сержа [500]; (нигде ранее не печатавшийся, мне его сын [501] прислал) и напечатал — и тема там — сов<етский> писатель в сумасшедшем доме (оч<ень> хороший рассказ). И Серж говорит, что это подлинная история. И я подумал, что не с Тинякова ли он писал (он посещал этого писателя в сум<асшедшем> доме). [502] «Нар<одную> Прав<ду>» Вы, наверное, не видели, ибо это посл<едние> номера, вышедшие газетой в Нью Иорке. При случае могу прислать. Небезынтересно. Далее, насчет лилового цвета и ночной фиалки — писал второпях и не написал главного. Только тут читает один только Жорж — И. В. убегает из комнаты. Под ночной фиалкой Блок, оказывается, подразумевал — некую весьма небольшую (но «томов премногих тяжелей» [503]) деталь женских гениталий. Сообщаю это в пандан к аромату. Кстати, в связи с цитатой Тинякова. В Берлине я был одно время в оч<ень> хороших отношениях с Ниной Ив. Петровской — Ренатой. [504] Я тогда любил здорово выпить, а она была алкоголичка. И во время товарищеских возлияний — она, конечно, предавалась всяческим нецензурным рассказам и о Брюсове, и о Белом, и о Ходасевиче и пр. Причем она всегда говорила — «вступила в мочеполовые отношения». Это даже лучше, пожалуй, Тинякова. Но ради Бога, чур, не показывайте Ир. Вл. И черт знает что — Вы такие духи очаровательные прислали - а мое письмо кончается эдакими темами. Жене написанного, конечно, не показываю. Застыдит насмерть...
Итак, я весь в запале писанья статьи. Кстати, т. к. статья будет дана, вероятно, одновременно с Вашим «Дневником», то и Вы должны не подкачать! Я буду стараться, но и Вы старайтесь — для Вас же (и для меня, в частности). Корректуру пришлю. Не думаете ли Вы, что в стихах (прекрасных) о старичках лучше все-таки были бы не старички, а старики (вопреки). [505] По-моему — да. Дальше оставляется кусок для Олечки, кот<орая> хочет Вас обоих поблагодарить. Но говоря всерьез — это зря Вы делаете. Вам траты эти не к лицу, не ко времени и пространству. Мы, богатейшие американцы, можем себе иногда позволить к<акую>-н<ибудь> такую роскошь, — а Вы — в республике третьего сословия — ни-ни, фу-фу, — как говорил один ребенок.
74. Георгий Иванов - Роману Гулю. <Начало августа 1955>. Йер.
Начало августа 1955>
Дорогой Роман Борисович,
Если этот стишок, который мне самому нравится, пленит Вас настолько, чтобы потревожить верстку — всуньте его куда-нибудь в середину «Дневника» — если еще можно.
Письмо нежно-деловое-подробное получите на днях.
Ваш преданный Г. И.
8
75. Георгий Иванов - Роману Гулю. 8 августа 1955. Йер.
8 августа 1955
+ 41 в тени
Beаu-Sejour
[484] Генри Миллер (Miller; 1891—1980) — американский писатель, прославившийся эротическими, носящими автобиографический характер романами «Тропик Рака» и др. Написанные на английском, они были запрещены и в США и в Англии до начала 1960-х гг. В 1930 г. Миллер уехал во Францию и издал там «Тропик Рака» в 1934 г., т. е. до «Распада атома». Не исключено, конечно, что издание это прошло мимо внимания Г.И. и русской диаспоры в целом.
[485] Александр Иванович Тиняков, псевд. Одинокий (1886-1934) – поэт, прозаик, литературный критик, отличался «карамазовской» широтой воззрений и поведения, в 1916 г. под псевдонимами участвовал одновременно в революционных и черносотенных изданиях, сразу после 1917 г. активно сотрудничал в большевистской печати. Судьба его в советское время печальна: в поздние свои годы он зарабатывал подаянием. Тиняков — автор одной из рецензий на «Памятник Славы». Г. И. опубликовал о Тинякове художественные очерки: «Невский проспект» («Последние новости». 1927, № 2157, 17 февр.), то же — с изменениями — под заглавием «Человек в рединготе» («Сегодня». 1933, № 112, 23 апр.) и «Александр Иванович» в рижской газете «Сегодня» (1933, 22 янв.). Сценка с Тиняковым в «Бродячей собаке» вошла в «Петербургские зимы».
[486] «Весы» — московский литературный ежемесячный журнал (1904-1909), основное периодическое издание символистов, фактически рукодимое Валерием Брюсовым.
[488] Речь о «костюме сером в яблоках» (см. письмо 69).
[489] В данном случае, «модных и дорогих» — от фр. couter.
[490] Honoris causa (лат.) — ради почета. Докторский диплом и звание.
[491] «Отплытие на остров Цитеру» — сборник Г. И. 1937 года.
[492] «Сортилежи» («sortilege» — «чары», фр.) и «шалимары» («Chalimar».-- собственное имя) — марки духов фирмы «Герлен».
[493] Федор Августович Степун (1884-1965) — философ, эссеист, прозаик, с 1922 г. в эмиграции (выслан), в Германии.
[494] М. И. Цветаева.
[495] Здесь письмо обрывается.
[496] Томас Манн (Mann; 1875-1955) — один из самых известных немецких писателей XX века.
[497] Виктор Михайлович Чернов (1873-1952) — член ЦК эсеровской партии, с 1908 г. в эмиграции, вернулся в апреле 1917 г., стал министром земледелия во Временном правительстве, затем председателем Учредительного собрания, разогнанного большевиками, затем находился на нелегальном положении. В 1920 г. оказался в Эстонии, жил затем в Праге, с 1931 г. в Париже, после войны в Нью-Йорке. Участвовал в организации и был автором нескольких эмигрантских периодических изданий левого направления.
[498] По свидетельству А. А. Ахматовой, М. М. Зощенко и др. А. И. Тиняков без всякого «ларька» в свои поздние советские годы просил в Ленинграде (как раз на Литейном пр.) подаяние.
[499] «Народная правда» — журнал, издававшийся под редакцией Гуля сначала в Париже (1948—1949), затем в Нью-Йорке (1950-1951): «Орган русского народного движения». В 1952 г. вышло несколько номеров «двухнедельника "народного движения"» газетного формата и на газетной бумаге.
[500] Виктор Серж, псевдоним, наст, имя Виктор Львович Кибальчич (1890-1947) — франкоязычный прозаик, эссеист, мемуарист, родился в семье русских эмигрантов в Брюсселе, примыкал к троцкизму, в 1919 г. приехал в Россию, но стал в ней «первым диссидентом» в 1928 и 1933 гг. арестовывался, затем сослан в Оренбург, под давлением международной общественности в 1936 г. выпущен из СССР, жил в Бельгии, Франции, в 1943 г. уехал с сыном в Мексику, где жил до конца дней. Главная книга Виктора Сержа «Годы без пощады» (1946). Экземпляра «Народной правды» с рассказом Виктора Сержа найти не удалось.
[501] Владимир Викторович Кибальчич (1920-2005) — живописец, график, с 1936 г. в эмиграции, жил в Бельгии, Франции, с 1943 г. в Мексике, в 2000 г. признан в Мексике «человеком тысячелетия» в области изобразительных искусств.
[502] Без сомнения, именно этот рассказ Сержа под заглавием «Ленинградская больница» опубликован в переводе В. А. Бабинцева журналом «Звезда» (1994, № 6, с. 173-177). Сюжет рассказа, определенного автором как «быль», сводится к тому, что герой, Виктор Львович, приглашенный врачом ленинградской психиатрической больницы познакомиться с его заведением, куда свозят и арестованных по политическим обвинениям, встречает там литератора, знавшего «Розанова, Гершензона, Сологуба, Блока, Белого». Болезнь его уникальна: в советское время он неожиданно «потерял страх», распространил по городу листовки, объясняющие, как со страхом бороться, после чего и был отправлен в лечебницу. Изображение этого «ценителя литературы» на самом деле напоминает портрет Тинякова: «...бледное, асимметричное, удлиненное жидкой, почти белой бородкой лицо». Этот человек и в рассказе Сержа «торговал газетами где-то на углу Литейного проспекта и улицы Бассейной, а может Пантелеймоновской, традиционный квартал литераторов». То есть это то самое место, что указывают и Ахматова, и Зощенко, и Федин...
[503] Конец стихотворения Фета «На книжке стихотворений Тютчева» (1884): «Вот эта книжка небольшая / Томов премногих тяжелей».
[504] Нина Ивановна Петровская (1879-1928) — писательница, начинавшая в кругу московских символистов, автор единственной книги «Sanctus amor» (М., 1908). Больше, чем ее собственные произведения, известны ее бурные отношения с Андреем Белым, Брюсовым и др. С 1908 г. подолгу жила за границей, во Франции, Италии, в 1911 г. окончательно покинув Россию. В 1922 г. приехала в Берлин, где вновь оказалась в русской литературной среде, в 1927 г. перебралась в Париж, где и покончила с собой в полной нищете. Ее жизни посвящен очерк Ходасевича «Конец Ренаты», напечатанный вскоре после ее смерти (Рената — центральный образ романа Брюсова «Огненный Ангел», несомненным прототипом которого стала Петровская).
[505] Имеется в виду строчка из стихотворения Г. И. «Жизнь продолжается рассудку вопреки. / На южном солнышке болтают старики...» («Новый журнал». 1955, кн. XLII, с. 101),; в черновом автографе которого вторая строчка была: «На теплом солнышке мечтают старички».