Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

6. Жизнь продолжается рассудку вопреки...

7. Паспорт мой сгорел когда-то...

8. Не верю раю, верю аду...

9. Голубая речка...

10.Листья падали, падали, падали...[448]

Георгий Иванов

69. Роман Гуль - Георгию Иванову. 21 июля 1955. <Питерсхэм>.

21-го июля 1955

Дорогой Георгий Владимирович, только что получил В<аше> письмо и отвечаю стремительно. Но вовсе не потому, что «я в деревне и мне тут нечего делать». Со мной — увы — чемодан рукописей. И тут я делаю кн. 42. А кроме того пишу всякие вещи, так например, «О поэзии Георгия Иванова». Ей-Богу. Решил писать. Вчера окончил «чтения». Чувствую, что мясо наросло, тема звучит, но Вам все это, наверное, не понравится. Вместо «превознесу тебя, прославлю» будет совсем Бог знает что, единственная надежда, что «тобой бессмертен буду сам».[449] Посмотрим. А так как у нас тоже — жарища — не дай Бог, но все-таки, м. б., не такая, как у Вас, то вот Вам баллада о жаре в Варе:

Дальше. Стихи получены и уже посланы в набор. Михаил Михайлович в Гонолулу, читает там лекции в тамошнем университете, и пробудет там довольно долго, так что он дал мне тут «план пувуар».* Вы спрашиваете о моем мнении? О, дрожи, поэт! Вот оно, мое мнение. Все, конечно, прекрасно. Но на этот раз Вы, как Федор Павлович Карамазов, отделались больше остроумием (ценим!) и не дали почти никакой музыки. Это жаль. В прошлые разы Вы давали и музыку. Ну, может быть, дошлете. Только вот в чем дело. В стихе № 7 есть некая строка «В плодородный вечный Нил». Я, конечно, <понимаю>, почему Вас так осенило. В корпусе Вы учили, что долины Нила чрезвычайно плодородны. Вот оно и вышло. С Вашего разрешенья я переписал на машинке «В многоводный вечный Нил». [451] Д'аккор?** Нас учили в гимназии, что Нил - многоводный. Есть такая штука - явная описка (там, где о бане и об Илиаде): «Раз так писали - не гуляли». [452] Милый друг, спасите, уберите это «не гуляли», которое веревкой привязано для рифмы и губит все дело, как пятая нога. Я предлагаю Вам хотя бы повторить: «Раз так писали — так писали!». Иначе про­вал и катастрофа, м. б., Вы придумаете ч<то>-н<нибудь> лучшее? Подумайте. И третье мое «критическое» замечание: «Вспорхнула птичка-трясогузка». Бог с ней, с этой трясогузкой [453] — по дружбе говорю: вся эта строфа — как назло недостойна Вас, жуткий маэстро. Просто как откуда-то из старых строк наворовали и сделали винегрет. Исправьте, ей-Богу! О Вашем, не о своем памятнике плачу. Если будут еще стихи, шлите, хотя честно скажу, что по количеству этого вполне достаточно. У нас будут еще стихи двух-трех поэтов (обещано). Так что количественно достаточно вполне. Но если будут у Вас вдохновения, то шлите, конечно. Добавим. М. б., ч<то>-н<ибудь> из присланного Вы удалите? Хотя я уже в набор, как указано выше, послал.

Иду по Вашему письму. «Лит<ературный> совр<еменник>» не видал еще, а посмотрел бы с удовольствием. В Мюнхене ведь «профессор глядит из каждого куста» — там страшенно высокая советская культура. Ну, вот и журналы соответственные. Фото Ваше меня поразило. Оказывается, Вы помолодели чертовски! Ей-Богу. Мерси за изображение, отвечу тем же при случае, и, кстати, наша фотография Вам покажет, как снимает американский аппарат, купленный за 2 дол<лара>. Жена занимается этим от скуки тут. Графу передам фото обязательно. Вот обрадуется граф. И, м. б., даже чем-нибудь раскошелится, фото всегда действует как-то призывно. Кстати, о графе. Посылка с костюмом в яблоках ушла к Вам из Н<ью> Й<орка> числа 6-го июля. Вот считайте, скоро придет. Там костюм серый в яблоках (но шерстяной — легкий), носки, потом что-то еще графское, не помню. Знаю только, что я сделал дикое свинство. Я приложил ко всему этому графскому хорошему свою голубую куртку (это для дома), по утрам работать; я ее страшно любил; но свинство совсем не в этом, что я ее любил и что по утрам, а то, что у нее слегка был разорван рукав (слегка! клянусь!) и жена не смогла заделать эту штуку из-за того, что у нее с глазами непорядки. Так вот она просит извиниться, что я сунул ее так «ан натюр».*** Сунул же, чтобы заполнить пустое <место>.

За то, что И. В. не присылает сейчас отрывок, - милостиво прощаю. Готовьте к декабрьской. Я знаю, что Вы оба неверные, вроде как мусульмане. Поражен, что Вы заметили, что один стих не оплачен. «Новый журнал» хотел Вас надуть, а Вы не даетесь. Вот Вам и распад атома. Не так-то легко он распадается.. Мы включим этот стих в ледерплекс. Кстати, поражен Вашим давлением: 29. По давлению спец. моя жена. Во Франции у нее было все время 25 и не спускалось несмотря ни на что (пускали кровь даже). А сейчас у нее знаете сколько? 14 с половиной, с Вашего разрешения. И сделано это знаменитым средством - серпазил (индийским). Им тут все лечатся. И принимает-то жена его всего одну таблетку на ночь. Дают и до 4-х. Средство новое. Но думаю, что у Вас в прекрасной Франции оно тоже должно быть.  Тут есть и другие новые. Но это вот «на себе испробовали». Не хотите ли на пользу русской литературы глотнуть? Так спустим Вам давление, что балладу на двадцать страниц напишете! Вот как! На стишки Адам<овича> обратил внимание и даже обидел Варшав<ского>, [454] сказав ему, что это «любовная риторика» и о<чень> плохая. Он никак не согласился. Он принадлежит к тем, кто воздвигает памятник Адаму. Теперь о ночной фиалке и лиловом цвете.

Получил точные разъяснения. Белый возмущенно рассказывал моему корреспонденту о том, что говорил ему Блок об этих лиловых тайнах и о запахе ночной фиалки. Запах ночной фиалки — это оказывается — запах «промытого женского полового органа», извольте знать! Поздно Вам сообщаю, а то бы могли вставить эдакое в «Распад атома». Это, т<ак> с<казать>, монумент! Эренбург бы удавился от зависти. Кстати, вчера перечел «Распад атома». Зинка написала неинтересно совсем. Но правильно отмечает «перегибы». [455] Если б их чуть поприжать — было бы много лучше. Судите сами. Вы предлагаете девочке пожевать ваши грязные носки! Я думаю, от такого сладострастия даже Эренбург бы отказался... Ах, Жорж, Жорж, наворотили Вы «эпатажа». «Распад» возьму в статью (если рожу, думаю, что <дальше несколько не читается> Но думаю, что если б мы с Вами <...> [456]

* Plein pouvoir (фр.) — полностью на твое усмотрение.

** D'accord? (фр.) - согласны?

*** En nature (фр.) — в естественном виде.

70. Ирина Одоевцева - Роману Гулю. 23 июля 1955. Йер.

23.7.55

Beciu-Sejour

Hyeres (Var)

Дорогой Роман Борисович,

Сознаюсь, меа culpa.* А если Вы и тут не согласны, спорить не буду. Хочу с Вами жить в вечной дружбе без тени, ни пятна, даже солнечного. Ох, это солнце. У нас сейчас около 40 градусов, и я чувствую, как таю, слабею, исчезаю и вместо деловитого ответа хочется попросить жалобно:

Любите, следует понимать — будьте ко мне добры и милы — как прежде.

Сокращаю лирическое вступление. Я с удовольствием воспользуюсь Вашим любезным приглашением и возобновлю свое сотрудничество в Н. Жур. Впрочем, оно было прервано скорее морально, чем материально — ведь стихи мои, к моей радости и даже некоторому успеху, все еще появляются у Вас,[458] а что они были Вам посланы гуртом в таком библейском изобилии почти два года тому назад, вряд ли кому, кроме нас с Вами, известно. Кстати, Вы писали Жорже, что у Вас еще два моих стихотворения — по-моему только одно «Не надо громко говорить», кончающееся приглашением угробить несуществующую в природе дочку-Наташу.[459] Не поделился ли этот рифмованный проект детоубийства на два благодаря моей несколько фантазийной переписке его. А, может быть, есть и еще одно забытое мной. Не помню. «Это было давно...»

Снова возвращаюсь к Вашему любезному приглашению: Принимаю. Постараюсь угодить так, чтобы Вы остались вполне довольны и сам Юрасов носа не подточил. Дам отрывок из окончания «Оставь надежду», где

для меня, по крайней мере. Не хуже первого тома, а возможно, что и лучше. И действие происходит по эту сторону железного занавеса, так что никаких ошибок в быте. И действует все больше Вера,[461] а она уже, несмотря на превратности своей судьбы, сумела завоевать симпатию читателей. Отрывок вполне законченный. Приступаю к сизифово-титаническому труду адаптации его к «языку родных осин», так как он у меня написан по-французски.[462]

Очень прошу Вас сейчас же написать мне, когда мне выслать его Вам так, чтобы ему не дожидаться слишком долго «увидеть свет». Я не Жоржа и на меня в смысле срока вполне положиться можно. Работаю я тоже, когда надо, с чрезвычайной быстротой. Так что, если Вы пожелаете, чтобы я выслала Вам отрывок не позже 1-го июля, [463] будет исполнено. Но все же, трудясь уже и сейчас над ним усердно, жду Вашего высочайшего разъяснения. Очень уже, как я имела честь Вам докладывать, у нас жарковатенько и я «истекаю клюквенным соком» [464] от чрезмерной спешки по отделке и переписке. Не примите за отлынивание. Всегда рада стараться Вам и себе на пользу, но с уверенностью, что стараюсь не зря.

«Где Вы теперь?», как некогда пел Вертинский [465] в столовке Мартьяныча [466] шоферам, а теперь поет московским сановникам. Итак, где Вы теперь? «В пролетах Сан-Франциско» [467] — т.е. в Нью-Йорке или уже в Вашем райском углу, где колибри летают под окнами? Желаю Вам хорошенько отдохнуть за любимой Вами «разводкой собак» от всяческих жизненных забот и невзгод.

Передайте, пожалуйста, мой нежнейший привет Ольге Андреевне.

«Мерси и до свидания».

[448] Стихотворение «Вспорхнула птичка-трясогузка...» чуть позже переделано в стихотворение «Мимозы солнечные ветки...». За исключением стихотворения «Не верю раю, верю аду...», при жизни Г. И. вообще не публиковавшегося, вся подборка вошла в «Дневник (1955)» («Новый журнал». 1955, сентябрь, кн. XLII, с. 99-103).

[449] «Превознесу Тебя, прославлю; / Тобой бессмертен буду сам» - последние строчки стихотворения Г. Р. Державина «Видение Мурзы» (1801).

[451] В стихотворении Г. И. «Паспорт мой сгорел когда-то...» восьмая строка в рукописи была «В плодородный вечный Нил». Г. И. к поправке прислушался, но не совсем: вместо «В многоводный...», поставил «В полноводный...». См. также письмо 71.

[452] В стихотворении «Не верю раю, верю аду...» со строчкой «Раз так писали — не гуляли...» Гуль не распознает парафраз эпизода из «Войны и мира» Толстого: один из богучаровских мужиков, выносивших библиотечные шкафы князя Андрея, на замечание: «А грузно, ребята, книги здоровые!», — «значительно подмигнув», говорит: «Да, писали, не гуляли!» (т. 3, ч. 2, гл. XIV).

[453] Стихотворение переделано в «Мимозы солнечные ветки...». «Трясогузка» из него исчезла.

[454] Владимир Сергеевич Варшавский (1906-1978) — прозаик, с 1920 г. в эмиграции, в Праге, с 1926 г. в Париже, в годы Второй мировой войны воевал во французской армии, попал в плен, освобожден в 1945 г. С 1950 г. жил в США, в 1968 г. вернулся во Францию. Участник собраний «Зеленая лампа», лит. объединения «Круг». Известностью пользовалась его книга «Незамеченное поколение» (Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1956), частично печатавшаяся в «Новом журнале» и «Опытах».

[455] Имеется в виду статья З. Н. Гиппиус о «Распаде атома» «Черты любви». О «перегибах» Г. И. она пишет: «Будем, однако справедливы: во многих местах, не столько в этих "несоблазнительных" описаниях, сколько в описаниях "мирового уродства" есть перегибы, бесполезные для содержания, вредные художественно: не соблюдена мера. Но где в данной "мировой реальности" найдем мы меру? <...> на моих упреках я не настаиваю. Да и отсутствие перегибов не изменило бы судьбу книги...» (с. 148-149).

[456] На этом письмо обрывается.

[458] Начиная с кн. XXXVI (1954) в «Новом журнале» стихи Одоевцевой публиковались регулярно: кн. XXXVII, XXXVIII, XLI, XLIII.

[459] Строчка из стихотворения «О жизни, что прошла давно, / Бесследно канула на дно, / Не надо громко говорить...» с финалом про «Дочку нашу, / Цветок Наташу».

[461] Вера Назимова, героиня романа Одоевцевой «Оставь надежду навсегда».

[462] Похоже, что первоначально писавшаяся по-французски «История ангелов» превратилась во французское окончание «Оставь надежду навсегда» (см. письма 10,42,44,47, 98).

[463] Описка; очевидно, нужно «1 августа».

[464] В пьесе Александра Блока «Балаганчик» (1906) Паяц «пронзительно кричит»: «Помогите! Истекаю клюквенным соком!».

[465] Александр Николаевич Вертинский (1889-1957) — автор-исполнитель песен, актер, выступал с футуристами, с 1912 г. успешно снимался в нем кино, с 1916 г. стал известен как исполнитель песен (в гриме Пьеро), с 1920 г. в эмиграции, в Константинополе, затем в постоянных гастролях по Европе, в 1923-1925 гг. жил в Берлине, затем, до 1934 г., во Франции, где сблизился с Г. И., написав на его стихи несколько песен, из которых наиболее известна «Над розовым морем вставала луна...». Осенью 1934 г. уехал в США, откуда через год отправился в Китай, где в 1937 г. сотрудники советского посольства официально предложили ему вернуться в СССР, что он и сделал через несколько лет, в 1943 г. Одоевцева вспоминает начало песни Вертинского «Лиловый негр» (1916) «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?..».

[466] Столовка Мартьяныча — парижское заведение для русских эмигрантов «Мартьяныч», в 1950-е по адресу: 33 rue de Leningrad. «Snack-bar и магазин. Русская стойка», как писалось в его рекламе. Сейчас здесь расположены гостиница и ресторан «Regence», а улица переименована в ru de Saint Petersbourg (до 1945 г. rue de Petrograd).

[467] Чуть переиначенный финал той же песни «Лиловый негр»: «Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско / Лиловый негр вам подает манто...».