Милый Каин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В искусственном, почти ультрафиолетовом свете клубных прожекторов глаза Инес казались Хулио более далекими и чужими, чем обычно. Мысленно он задал себе сугубо профессиональный вопрос. Нравятся ли ему, профессиональному психологу, женщины профессиональные психологи? И если да, то смогут ли они с Инес — тоже психологом, как и он сам, — понять друг друга? Неожиданно Омедас вспомнил, как она с упоением возилась с маленькой Андреа, и непроизвольно улыбнулся.

— Воспитывал меня отец. Мама умерла, когда мне было три года, а сестре — пять. Если в моей памяти и сохранились какие-то воспоминания о ней, то они давно уже перешли в область подсознательного. Порой мне кажется, что я время от времени вижу ее во сне, но, просыпаясь, естественно, ничего не могу вспомнить. У нас с Патрисией осталось только несколько старых маминых фотографий. Отец хранил их в ящике письменного стола, в специальной коробке, рядом со своей любимой коллекцией курительных трубок.

— Самые важные воспоминания — это те, которые сохранились, несмотря на то что ты о них не помнишь.

— Ты думаешь, они действительно не исчезли, живут где-то в глубине лабиринтов моего подсознания?

Взгляд психолога непроизвольно притянул к себе луч неестественно яркого зеленого света. Тот прополз по стене и остановился на саксофоне, подвешенном выше человеческого роста. При таком освещении инструмент походил на застывшую посеребренную змею. Под саксофоном в зеленом свете виднелась стойка с пыльными компакт-дисками, в углах помещения по стенам вдоль пола угадывались пятна плесени. Тут и там висели световые панели и рекламные плакаты пива «Гиннес».

Да, Роберто действительно часто рассказывал им об их матери, особенно в самые счастливые для детей минуты, например вечером, после работы, или за ужином, когда они с величайшей охотой внимали каждому его слову и с удовольствием предавались мечтам и воспоминаниям. Патрисия больше, чем ее брат, интересовалась тем, какой была их мама.

Немногословный да, пожалуй, и не обладающий богатым воображением Роберто неизменно ограничивался одним и тем же набором характеристик, лестных для своей покойной супруги. Он всегда говорил, что она была невероятно красивой и элегантной, а кроме того — самой лучшей женой и мамой на свете.

— У отца была болезненная страсть к шахматам. Я подхватил от него этот вирус.

Инес поднесла бокал к губам, почти фиолетовым в луче прожектора. Все ее тело вибрировало в такт музыке, которая, в свою очередь, подчинялась весьма своеобразному представлению о ритме, сложившемуся у диджея-великана. Голос Инес, густой и тягучий, легко преодолевал музыкальную завесу и доносился до слуха Хулио. Чуть выпив, девушка начинала говорить еще медленнее и чувственнее, чем обычно. Ее волосы были по-девчоночьи подобраны заколками, эффектно открывавшими серьги, сверкающие в ушах. Она глядела в глаза Хулио, говорила с ним, чуть наклонив голову набок.

Омедасу это нравилось, как, впрочем, и она сама. Инес прекрасно все знала, но было похоже, что этого ей мало. Часто возникало такое ощущение, будто и ему, и ей было тяжело говорить о своих чувствах, словно ни он, ни она не имели права на такие вольности в общении.

Выпитый алкоголь постепенно развязывал языки им обоим.

— Если бы отец в соответствии со своей теорией воспитания не потратил немыслимое количество времени на приучение меня к шахматам, то я ни за что не проникся бы такой страстью к этой игре. Следовательно, моя жизнь наверняка сложилась бы иначе. Вполне возможно, мы с тобой никогда не встретились бы.

— Вот и отлично. Давай сыграем в такую игру: представим себе, что мы незнакомы и случайно встретились в этом клубе.

От такого предложения у Омедаса перехватило дыхание. Почему-то все вокруг завертелось, закружилось, поплыл куда-то серебристо-зеленый саксофон, покосилась сверкающая стойка бара, закружился вместе со своим пультом диджей в бейсболке. Алкоголь и джаз-фьюжн окутали Хулио своим магнитным полем, в котором его собственный компас просто сходил с ума. Вдобавок ко всему этому Инес сидела близко, совсем рядом с ним. Его колено едва заметно касалось ее ноги. Раньше Омедасу и в голову не приходило, что такая жесткая часть человеческого тела, как колено, может быть столь чувствительной.

Инес наклонилась к нему поближе, и при этом ее бедро скользнуло вдоль его колена.

Ее губы разомкнулись, и она негромко, но отчетливо, словно продолжая работать с ребенком, плохо выговаривающим слова и буквы, произнесла:

— Договорились? Мы незнакомы.

Хулио кивнул.

«А что, неплохая идея, — подумал он. — По крайней мере, можно будет избежать некоторой фамильярности, неизменно присутствующей в отношениях людей, ежедневно встречающихся на работе. Почему бы не начать все с нуля, не попробовать испытать вновь все то, что когда-то было возможно, но почему-то оказалось упущено?»

Идея показалась ему интересной. Инес допила свой коньяк, и Хулио сделал знак официанту.

— Ваше лицо мне кажется знакомым, — сказала она, растянув губы в чувственной, обольстительной улыбке. — Вы часто здесь бываете?

Хулио почувствовал, что его просто выталкивают на сцену, предлагают поучаствовать в спектакле без сценария. От этого ему стало не по себе. Умение импровизировать никогда не относилось к числу его главных достоинств. У него с детства был развит комплекс плохого актера. Кроме того, Омедасу совершенно не понравилась завязка пьесы, в которой ему предлагалось участвовать.

«Ну что это такое? В первой же сцене двое незнакомых людей встречаются в баре, начинают рассказывать друг другу о себе. Судя по всему, ближе к антракту они выйдут на улицу вместе, едва ли не под ручку. Предсказуемо, обыденно и, наверное, пошло».

— Нет, я здесь впервые. Может быть, мы виделись где-то в другом месте, например на работе?

Инес недовольно нахмурилась и от избытка чувств даже топнула каблуком.

— Ну что это такое! Взял и все испортил! — При этом она сделала какой-то широкий жест.

Инес словно желала охватить все окружающее пространство и дать понять Хулио, что он испортил не только едва начавшийся разговор, но и вообще весь замечательный вечер в этом не менее замечательном заведении.

— Ну скажи на милость, обязательно нужно было вспоминать про работу?

Хулио согласился, что был неправ, и стал судорожно продумывать, как исправить ситуацию.

— Не умею я играть и притворяться, — признался он наконец. — Ты сама подумай, что получается. Я только-только начал рассказывать тебе о своей жизни, чтобы ты узнала меня получше. Мы ведь с тобой еще толком не познакомились, а ты уже снова предлагаешь играть в посторонних людей, впервые видящих друг друга.