К НЕВЕДОМЫМ БЕРЕГАМ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– А когда начинаете охоту на котов? – спросил Иван.

– У нас, брат, не охота, понимашь, а промысел, – на­ставительно ответил бородач. – А отгон делам в конце сентября или октября. Ну тогда, понимать, все собирайся в линию, отрезам лежбища от берега и тихонько гоним от моря вверх скрозь к нашему зимовью. Пойдем, пойдем, остановимся... опять пойдем. Скоро гнать негоже, утомят­ся – сдохнут.

– А много их в стаде-то?

– На Павле тыщи по три, а то и все четыре, а на Ягории больше двух никогда не быват. Ну тут, пони­машь, из стада выгоняй стариков секачей, маток да холостя­ков к морю, а серячков бьем дрегалками... И что думашь, – добавил он, понизив голос, – жалко вить... Станет это он на хвост, изогнется весь, ласты подымет, то опустит, как твои руки, ей-богу! А сам вопит, прямо как дите, тонко, тонко. А у тебя-то дрегалка вся в крови, аж с рук тикёт. И дух чижолый, и сам, как убивец какой али разбойник...

Через несколько дней на Уналашке Иван и сам с другими промышленными, вооружившись дрегалкой и весь окровавленный, колотил, несмотря на то, что до сезона охоты было далеко, котовый молодняк. На корабль было доставлено около ста котовых тушек, набитых в течение одного часа. Тем не менее промышленные жаловались на то, что «ноне кота мало стало», и это было верно: стада ко­тиков ежегодно на глазах уменьшались, и временами приходилось приостанавливать промысел.

Иван легко научился растягивать шкурки на деревян­ных пялах попарно – шерсть к шерсти, осторожно сушить их в сушилах, обогреваемых каменками, и даже упаковы­вать в тюки «по полста». Набитые им и Лангсдорфом чу­чела тщательно исправлялись строгими судьями из про­мышленных до тех пор, пока не получали согласного: «Таперя хорошо, как есть всамделе...»

Сбежать с покрытой высокими остроконечными горами, негостеприимной Уналашки было довольно трудно, но что-нибудь пропить было вполне возможно, так как селение было людное. Тем не менее, сговорившись с управляющим коло­нией Ларионовым, о котором и туземцы и промышленные отзывались исключительно хорошо, Резанов распорядился спустить своих «варнаков» на берег, пригрозив, что за оби­ды жителей, ссоры с туземцами, драки виновные будут закованы в кандалы и заперты в трюме. И тут же перешел от слов к делу: наградил Ларионова медалью, а началь­ника ахтинской артели Куликалова за издевательства над туземцами и в особенности «за бесчеловечное избиение аме­риканки и ее сына», как он оповестил в приказе, заковал в железы, объявив ему, что будет предан суду.

Уналашкинский склад оказался заваленным до отказа прелыми и никуда не годными сапогами, торбасами, гнилым сукном, проросшим зерном, затхлой крупой, заплесневелы­ми сухарями, проржавевшими, негодными ружьями и такими же негодными пушками.

– Все проклятая Охотская контора, – жаловался Ла­рионов. – Перелопачиваем зерно по два раза в неделю, устроили продухи, прогреваем склад круглый год, даже ле­том, ничего не помогает,

– Мошенники! Воры! – И до самого ужина бушевал Резанов, угрожая и стращая далеких «охотских мошен­ников».

Восьмидневная стоянка на Уналашке разрядила тяже­лую атмосферу. Хвостов и Давыдов сдружились с общитель­ным Лангсдорфом и заставляли его помогать им составлять словарь местных наречий. Он с исключительной добросовест­ностью записывал туземные слова по-немецки и даже про­бовал переводить их на русский язык...

Иногда в их компании оказывался и Резанов, старав­шийся лучше ознакомиться с неизученным краем.

– Вы здесь уже полгода, – обратился он как-то к Хвостову и Давыдову. – Уже наслышались о здешних нравах. Скажите, очень бесчеловечно обращаются с туземцами здесь, в Америке?

– Да как вам сказать, Николай Петрович, – ответил Хвостов, – здесь, у Баранова, сурово, но с толком, а на том берегу, – он указал на восток, – много хуже: как попало, бесчеловечно и сумасбродно. И отношение к распра­вам различно. Ну, хотя бы этот случай зверского поступка Куликалова: о нем вы услышите на всех островах, а там, – он опять ткнул рукой на восток, – это в порядке вещей и на подобное никто не обращает внимания. Или возьмите случай с утопившимися алеутскими девками – о нем несколько лет говорят, и, конечно, повторять неповадно.

– Это что еще за случай? – спросил Резанов.

– Да все это от незнания местных нравов, – вмешался в разговор Давыдов. – Послал тут один из управляющих десяток девок алеуток в лес за ягодами, да сдуру и при­грозив выпороть их за леность. А те возьми да и утопись в море все до единой. Здешние туземцы, – пояснил он, – порку считают для себя позором, смываемым только смертью обидчика или своей собственной.

– Вот тебе и язычники, дикари! – удивился Резанов. – Да уж дикари ли эти люди с таким чувством человеческого достоинства?

Ужинали в столовой отведенного офицерам дома: пробовали китовое жирное мясо, брезгливо и недовольно фыр­кали. Строгий и подтянутый Хвостов, особенно интересовавшийся состоянием здешнего флота, рассказывал:

– Суда до сих пор строились в Охотске людьми, не имеющими ни малейшего о сем представления, самими промышленными или какими-нибудь корабельными учениками. Они же становились и к штурвалу, прозываясь старовояжными в отличие от новичков, именуемых казарами. Старовояжный идет по затверженному им в прежних вояжах курсу, по приметным местам. Это называется перехватить берег: из Охотска – берегом Камчатки до первого куриль­ского пролива, дальше перехватывают какой-нибудь из пер­вых Алеутских островов и идут вдоль гряды, или, как они говорят, «пробираются по-за огороду». Идут до начала сентября, а потом отыскивают песчаный отлогий берег, вытас­кивают на него судно и зимуют... до самого июля. До Кадьяка, как правило, в один год не добираются, а бывали примеры, что еле доходили на четвертый. Лавировать не умеют, идут только с попутными ветрами или ложатся в дрейф.

На Кадьяке Резанову сообщили о благополучном прибытии «Невы» после отвоевания Ситхи и о том, что Лисянский после зимовки, двадцать дней назад, ушел в Ситху, чтобы оттуда направиться в Кантон, на встречу с «На­деждой».

Резанов заторопился, хотел застать «Неву» еще в Ситхе и потому решил ограничиться здесь лишь самыми необхо­димыми мероприятиями. Больше всего беспокоило духовен­ство. О его жизни на островах Резанов был осведомлен еще в Петербурге, так как прочитал не только все документы, имевшиеся в правлении, но и доносы и письма, посланные в разное время в синод. Привезенного же «Невой» отца Ге­деона он знал по совместному путешествию как робкого, безобидного и недалекого человека.

Выслушав доклад Гедеона, Резанов позвал остальных монахов, Германа и Нектария, и, не подавая руки, строго сказал:

– Вами очень недоволен святейший синод. Господину прокурору его досконально известны все здешние дела: вме­шательство ваше в распоряжения главного правителя, пло­хие, отнюдь не христианские, отношения друг с другом, из рук вон скверная работа по приведению в христианство язычников, по просвещению их и смягчению нравов в духе православной веры, наконец, леность и праздность, коей вы предаетесь. Считаю своим долгом предупредить, что в силу предоставленной мне власти я церемониться с вами не бу­ду, и ежели вы когда-нибудь осмелитесь что-либо сделать без разрешения правителя или вмешиваться в гражданские дела, то пощады не ждите. От меня будет дано повеление немедленно высылать такого преступника в Санкт-Петер­бург, где за нарушение общего спокойствия будет он лишен духовного сана и примерно наказан, яко изменник отечеству.

Дружный грохот неожиданно упавших к ногам Резанова трех тел заставил его невольно вздрогнуть.

– Простите, ваше превосходительство, будьте милости­вы! – взмолились монахи.

– Встаньте... прошу вас, встаньте, – несколько раз повто­рил ледяным тоном Резанов, брезгливо глядя на унижаю­щихся, забывших про свой духовный сан священнослужи­телей.

– Встаньте! – топнул он, наконец, ногой.

– Не встанем, пока не простишь, милостивец, ваше пре­восходительство, – упорствовали монахи.

– Ну, так и лежите себе! – сердито проговорил Резанов и вышел в соседнюю комнату.

– Миновало, – сказал, еще лежа на полу, отец Нек­тарий.