Падение Римской империи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В своей речи Фемистий «забыл» упомянуть одну важную деталь. В самый разгар готской кампании на одном из участков персидского фронта начался настоящий ад. Обретя немалые выгоды по договору с Иовианом, персидский царь царей Хосров вновь обратил взор на Кавказ. В 367–368 гг. он изгнал правителей Армении и Восточной Грузии, являвшихся римскими союзниками, и заменил их своими ставленниками. Обеспечение безопасности на персидском фронте было для Валента намного важнее, чем приведение к совершенной покорности готов, а потому эта новая угроза вынудила его вывести часть сил с Балкан и перенацелить их на восток. Однако Валент уже все приготовил на Дунае, и его налогоплательщики ожидали победы. Кроме того, он хотел наказать готов за поддержку, оказанную ими Прокопию. Император продолжать воевать с ними и в 369 г., но, когда стало ясно, что полная победа вновь ускользает от него, ему пришлось пойти на компромиссный мир. Очевидно, что встреча Валента и Атанариха также явилась результатом компромисса. Как отмечает Фемистий, готский вождь «радовался по поводу тех пунктов договора, которые… оказались для него благоприятны». То же самое отмечается и в отношении места проведения встречи. Обычно римские императоры торжественно проносили свои штандарты на земле варваров и здесь же вынуждали варварских царьков покориться. Только один раз источники сообщают о проведении встречи на воде, на сей раз на Рейне — опять-таки римскому императору (Валентиниану) пришлось обеспечивать безопасность этой границы, чтобы заняться делами на другой. Этот мир также носил компромиссный характер^{69}.

Теперь главной задачей Фемистия было соответствующим образом рассказать сенату о заключенном с готами мире. Прекращение ежегодных выплат готам он представил как большой выигрыш Римского государства. Но это было преувеличение. В течение столетий государство использовало дары для того, чтобы превращать местных царьков в своих клиентов. Мы бы назвали это «иностранной помощью». Большим проигрышем для Рима, о чем Фемистий не упоминает, было то, что отныне империя не могла привлекать отряды готов для борьбы с Персией. У Фемистия все выглядело гладко. Яркая сцена изъявления готами покорности всемогущему и миролюбивому Валенту была рассчитана на римскую аудиторию. И ораторская бравада, судя по всему, оказалась удачным трюком, поскольку два современных источника изображают мирный договор как удачное завершение войны. Валенту удалось сохранить лицо^{70}.

Однако для целей нашего исследования куда важнее рассмотреть события за дымовой завесой Фемистия. Невозможно узнать хоть что-нибудь о том, что думал Атанарих, поскольку о его истинных целях римские источники не сообщают, однако он, очевидно, не был обычным варваром, соответствовавшим идеологическим представлениям римлян о «другом». Он и его люди, тервинги, 30 лет получали дары от римлян, но они готовы были отказаться от них, только бы не сражаться за империю. То же самое касалось торговых привилегий на границе, установленных по более раннему договору с Константином. Эти привилегии были вполне реальными, и то, что готы пользовались ими, подтверждается данными археологии. Места, где жили готы, усеяны обломками римских амфор, большинство которых — разбитые винные сосуды (к VI в. выражение «biberunt ut Gothi», «пьют, как готы», вошло в поговорку). Однако Атанарих был решительно настроен избавить тервингов от какого бы то ни было римского господства. Он вполне мог рассчитывать на поддержку готов в этой ситуации и использовал изощренную стратегию для достижения своих целей. Поначалу Атанарих готов был вести открытую борьбу с империей, но когда планы Прокопия по узурпации власти дали ему возможность принять участие во внутриримской борьбе, он предпочел этот путь — видимо, надеясь на то, что в случае удачи Прокопий с готовностью вознаградит его тем, что готы собирались получить от Валента силой.

Здесь римская идеология и реальность вступали в серьезное противоречие друг с другом. Узурпация Прокопия представляла собой союз одного римлянина против другого, хотя следует отметить, что Атанарих являлся не более чем младшим союзником. И последний отнюдь не был варваром, не имевшим иных целей, кроме как своей доли награбленного. Скорее он хотел использовать различные средства, чтобы добиться пересмотра тех обязательств и привилегий, которые навязал Константин тервингам после своей большой победы в 332 г., таким образом — обычным для римлян путем дипломатических маневров — пытаясь воздействовать на правящий дом тервингов благами римской цивилизации. Одним из заложников, отправленных в Константинополь в соответствии с договором, был сын их тогдашнего правителя. Такие заложники могли караться (и карались) в случае нарушения условий мира. Но чаще они использовались для того, чтобы убедить последующее поколение варваров, переселенцев и бродяг, что вражда с Римом бессмысленна и что много лучше поддерживать с ним дружественные отношения. В одних случаях эта стратегия срабатывала, в других — нет. Тервингским князьком, отправленным в Константинополь, был отец Атанариха, и хотя его статую даже поставили перед зданием сената, его не удалось склонить на сторону Рима (по-видимому, это прежде всего и пытались сделать). Когда в свое время он передавал власть сыну Атанариху, он запретил ему когда-либо ступать на римскую землю, и Атанарих продолжал добиваться этого насколько возможно^{71}. Проведение встречи с Валентом на судне неявно утверждало суверенитет готов над землями за Дунаем, а в результате нового соглашения Атанарих счел, что у него развязаны руки для преследований христиан. Христианизация готов началась еще при предшествующих императорах, как мы увидим в свое время, так что здесь это была еще одна форма сознательного отторжения римской идеологии. Атанарих, отнюдь не малограмотный варвар, являлся царем-клиентом с собственными вполне продуманными планами в деле выстраивания отношений с Римской империей.

Маленький Волк

В подлинном облике Атанариха есть кое-что от того, что мы видим в кривом зеркале речи Фемистия. Два удивительных манускрипта дают нам куда большую возможность напрямую увидеть готский мир IV в. Первый из них — одно из величайших сокровищ, дошедших до нас с античных времен, — Codex Argenteus («Серебряный кодекс»). Ныне он находится в библиотеке Уппсальского университета в Швеции. Это великолепная копия перевода четырех Евангелий на готский язык. Переписанная в Италии в VI в., книга изначально состояла из 336 страниц. В Уппсале сохранилось только 187, но тем большее воодушевление вызвало открытие в 1970 г. в давно забытом тайнике для мощей в кафедральном соборе Шпайера в юго-западной Германии еще одного экземпляра. Текст написан золотыми и серебряными чернилами на пурпурном пергамене исключительной красоты — он сделан из кожи только что родившегося (или даже еще не родившегося) теленка. Чернила, краска и пергамен — все свидетельствовало о том, что это чрезвычайно дорогая книга, заказанная человеком очень высокого положения, вполне вероятно, Теодорихом, остготским королем Италии, в VI в. Второй манускрипт был поскромнее, однако в своем роде столь же необыкновенный: заметно и очень серьезно поврежденный текст V в., известный как Parisinus latinus 8907. Большая часть его посвящена рассказу о соборе в Аквилее в 381 г., когда епископ Амвросий Медиоланский, поборник того, что стало христианской ортодоксией, взял верх над своими оппонентами, и появились две книги самого знаменитого труда Амвросия «О вере» (De fide). На полях этого сочинения написана другая книга, известная лишь по поврежденной рукописи, — комментарий к постановлениям Аквилейского собора епископа Палладия Ратиарского, одного из оппонентов Амвросия на нем. В состав комментария входит письмо, составленное Авксентием Доросторским, в котором наряду с Codex Argenteus освещаются выдающиеся свершения одного скромного подданного Атанариха — Ульфилы, готского Маленького Волка^{72}.

Родившийся в начале IV в., Ульфила был отпрыском римских пленников, живших у тервингов. Они принадлежали к большой общине пленных, оказавшихся в руках готов в конце III в. В это время последние предприняли атаку на кораблях через Черное море из Южной России в Малую Азию, входившую в состав римских владений. Семью Ульфилы захватили в маленькой деревне под названием Садагольтина близ города Парнасе в Каппадокии, расположенной на северном берегу того, что сейчас является озером Татту в Центральной Турции. Его имя, означающее «маленький волк», безусловно готское, показывает, что пленные приспосабливались в языковом отношении к новой ситуации. Но они продолжали пользоваться и собственными языками. В дополнение к готскому Ульфила владел латинским и греческим, явно отдавая предпочтение греческому. То, что он получил такое образование, предполагает вполне сносные условия существования для пленных. Вероятно, они представляли собой достаточно автономную группу селян, обязанных передавать своим готским хозяевам значительную часть произведенной продукции, но в остальном пользовавшихся большей или меньшей свободой. Среди них было немало убежденных христиан. Ульфила, как мы говорили, вырос и укрепился в этой вере в обстановке многоязычия, став младшим священником в ранге чтеца. Такой тип подвластных общин, как известно, существовал в других варварских королевствах во времена поздней античности, и некоторые из них могли сохранять ощущение несходства на протяжении нескольких поколений. В случае с Ульфилой относительно неприметная жизнь невольного иммигранта во втором поколении должна была измениться в связи с тем, что тервинги обитали очень близко к римской границе в те времена, когда империя сама активно христианизировалась.

В начале 340-х гг. Констанций II решил извлечь новые выгоды из ситуации с заложниками, в числе которыхтогда находился отец Атанариха. В этом положении нужно было проявить политическую гибкость, поскольку отец Констанция Константин установил в 330-х гг. над тервингами военное господство. Поскольку одной из целей Констанция была демонстрация христианского благочестия, то он решил поддержать собратьев-христиан, живущих под властью нехристианского правителя. Поэтому он договорился с Ульфилой, уже известным среди пленных, о том, чтобы посвятить его в епископы «христиан Готии», и привез его для этой цели в 341 г. в Константинополь в составе посольства. Затем Ульфила вернулся на северный берег Дуная и последующие семь лет исправно служил своей пастве. Но кое-что складывалось не очень удачно, и зимой 347–348 гг., когда он оказался в центре дипломатического кризиса в римско-готских отношениях, тервингские хозяева изгнали его из Готии вместе со многими его последователями из числа готов. Историки предполагают, что он распространил свою миссионерскую деятельность за пределы общины пленных на другие готские земли, но надело следует взглянуть шире. К 348 г. Констанций вознамерился перебросить часть военных сил из земель тервингов для последующих боевых действий на римско-персидском фронте и смирился с тем, что его христианизаторская инициатива может оказаться той ценой, которую придется заплатить за это. Тем не менее Констанций прибыл на Дунай и приветствовал Ульфилу так, «словно это был сам Моисей»^{73}.

Могло показаться, что это конец, но это было только начало. Ульфила и его последователи поселились около города Никополя на Истре, близ дунайской границы, поддерживая при этом контакт с теми многими христианами, которые оставались на готской территории. Именно здесь Ульфила выполнил перевод Библии, сохранившийся в Codex Argenteus. Его метод был прост: он слово за слово переводит стандартный для IV в. текст Библии, и его перевод имеет больше общего с синтаксисом и грамматикой греческого, нежели готского языка. Это был изумительный подвиг. Согласно традиции, Ульфила перевел все, за исключением ветхозаветной книги Царств, которая, как он полагал, побудит готов быть еще более воинственными, чем то имело место в его время. Человек, имевший юридически невысокий статус подданного тервингов, стал создателем первого литературного произведения на одном из германских языков^{74}.

Это одна часть истории Ульфилы. Другая излагается в письме Авксентия, сохранившемся в единственном экземпляре в Parisinus Latinus 8907. Обращение Константина привело к радикальным переменам в христианстве. Помимо прочего, для христиан, которые не жили более изолированными от других враждебных Римскому государству общин, потребовалось теперь определить положения своей доктрины. Этот процесс начался на Никейском соборе в 325 г., где соотношение Бога-Отца и Бога-Сына определялось как homousios, т. е. как «единосущное». Это-то и положило начало спору. Никейский символ христианской веры окончательно утвердился лишь после долгих дискуссий, последовавших на соборе в Константинополе в 381 г., и в течение 56 лет официальное римское христианство придерживалось более традиционной точки зрения, согласно которой Христос является «подобосущным» (homoeusios) по отношению к Богу-Отцу.

Немало сил было потрачено за это время на создание коалиций между различными священнослужителями, многие из которых до сих пор просто думали, что они верят в одно и то же, теперь же им пришлось делать выбор — какое из богословских положений лучше выражает их понимание веры. Тогда-то, примерно в 348 г., на арене появился Ульфила. В письме Авксентия содержится догмат веры, который Ульфила оставил в качестве своей последней воли и завещания и кратко объяснил причины этого. Ульфила был одним из наиболее традиционно мыслящих христиан: он счел никейский символ веры неприемлемым, поскольку тот противоречил библейским текстам и, как представлялось, почти не давал возможности отличить Бога-Отца от Бога-Сына. По словам Авксентия, «следуя традиции и авторитету Священного Писания, [Ульфила] всегда утверждал, что Бог[-Сын] на втором месте [после Отца] и что он творец всех вещей от Отца и после Отца и в пользу и во славу его… Учитывая, что Бог-Отец величием превосходит [его] (Ин. 14. 28), он толкует это на основании Святого Евангелия».

Говоря словами Авксентия, «…со славою пребывая в сане епископа в течение сорока лет, Ульфила с апостольской святостью непрестанно проповедовал на греческом, латинском и готском языках… свидетельствуя, что есть лишь одно стадо Христа, нашего Господина и Бога… И все, что он говорил, все, что я записал, есть в Священном Писании: «Читающий да разумеет» (Мф. 24. 15). Он оставил после себя несколько трактатов и множество комментариев на этих трех языках для пользы всех желающих воспринять, которые ему вечный памятник и награда».

К несчастью, эти трактаты и комментарии не сохранились. Ульфила занял позицию проигравшей в спорах о доктрине стороны, и его труды, подобно многим другим трудам его единомышленников, не дошли до нашего времени. Но из Авксентия и других источников мы знаем, что ему оказывал внимание не только Констанций, но и другой восточноримский император, Валент, и Ульфила в конечном счете поставил подпись под соглашениями по вопросам веры, которые эти императоры предложили соответственно в 359 и 370 гг. Он также создал вокруг себя влиятельную группу балканских епископов, не придерживавшихся никейского вероисповедания, которые имели немалый вес в церкви. Одним из них был Авксентий, другим — Палладий Ратиарский. В последний раз Ульфила участвовал в доктринальных спорах на Константинопольском соборе в 381 г. в возрасте семидесяти лет. Это была его последняя атака — постановления собора оставили его на обочине истории. Но пока он пребывал в расцвете сил, дела шли по-иному. Этот готский подданный скромного происхождения был великим мастером дискуссий о вероучении середины IV в.^{75}.

Конечно, реальность сложнее образа. Если смотреть надело глазами римлян, то варвары совершенно не умели рационально мыслить или строить планы; подверженные порывам чувств, они не знали иных побуждений, кроме сильнейшего желания добиться того, чего им хочется. Однако в течение двух столетий, рассматриваемых в книге, варвары отнюдь не были глупыми или иррациональными людьми. Находясь во главе готского общества, Атанарих и его советники столкнулись с жестокой необходимостью продумывать свои шаги в условиях огромного превосходства римлян. Им не приходилось рассчитывать на победу в открытом столкновении или на возможность изолировать себя от них. Тем не менее они смогли сформулировать и начать осуществлять действия, необходимые для такого выстраивания отношений с империей, чтобы максимально удовлетворить ее и в то же время предельно уменьшить господство в том, что казалось им наиболее тягостным. Они сумели стать желанными союзниками в ходе как внешних войн, так и внутренних распрей и время от времени ловко использовать обстоятельства к своей выгоде. Ниже на социальной лестнице стояли общины, представители которых владели греческим и латинским и обладали достаточно высокой христианской культурой, чтобы воспитывать таких людей, как Ульфила.

В действительности римско-готские отношения не представляли собой непрерывный конфликт между высшими и низшими, как того требовала римская идеология. Римляне по-прежнему держали себя надменно, как господствующая сторона, но готы могли быть ей полезны. Периодические конфликты являлись частью дипломатической игры, которую вели обе стороны, чтобы добиться наибольших преимуществ для себя. Варвары стали теперь уже не теми, какими были прежде. Если они твердо занимали позицию «младших братьев», то оказывались частью римского мира.

Клиентские царства

Сказанное касается не только дунайских готов, даже если большинство германских сообществ IV в. не столь хорошо засвидетельствованы в источниках, кактервинги. Проникновение на территорию империи стало повсеместным. Саксонский рейд 370 г. был, по-видимому, более серьезным, чем некоторые другие, однако со стороны Фемистия не было риторическим приемом то, что он завершает свой рассказ о готской войне 367–369 гг. кратким описанием того, как Валент укрепляет те части нижнедунайской границы, которых прежние императоры не достигали. Он и его брат активно укрепляли границы и гарнизоны. Но в IV в. большие конфликты на европейских границах Рима происходили лишь раз в течение одного поколения. Одним из первых актов императора Константина (310-е гг.) стало умиротворение на рейнской границе в землях франков и алеманнов (карта № 4). Более мы не знаем ни об одном серьезном столкновении в этих краях вплоть до начала 350-х гг. Волнения, которые вновь начались в 364–365 гг., были связаны с переменами в римской политике (одностороннее урезание расходов на помощь иноземцам). В остальном ничего не происходило до конца 370-х гг. Восточнее, на Среднем Дунае, сарматы, квады и маркоманны столкнулись с серьезным военным вмешательством римлян при императоре Константине, но ближе к концу его правления, в 330-х гг. Следующая вспышка насилия имела место в 357 г., а после нее — в 374–375 гг. На Нижнем Дунае, где, как мы видели, нашли приют в 330-х гг. готы, примерно тридцать лет царил мир.

В каждой из этих кампаний римляне с большими или меньшими трудностями добивались военного преобладания, в одних случаях вынуждая подчиниться с помощью широкомасштабных грабежей, в других — в результате одного сражения. В 357 г., например, военачальник Юлиан (в 361 г. он стал императором) повел 13-тысячную римскую армию в сражение близ города Страсбурга на римской стороне Рей на противобъедин и вшихся алеманнских царьков. Он одержал блистательную победу. Из 35 тысяч человек, приведенных их верховным вождем, Хнодомаром, примерно 6 тысяч остались лежать мертвыми на поле боя, а многие другие утонули, пытаясь переправиться вплавь через реку, тогда как римляне потеряли в общей сложности 243 воина и четырех старших офицеров^{76}. Это сражение стало великолепным примером того, что реорганизованная римская армия эпохи поздней империи сохраняла боеспособность. Начиная с подчинения тервингов Константином и кончая избиением прибывших в Северную Францию саксов, такой тип военного преобладания являлся нормой на всех римских границах в Европе.

В одном отношении такие победы могли положить предел вооруженному противостоянию. Они позволяли карать и запугивать, и, разумеется, историк Аммиан Марцеллин считал, что необходимо регулярно наносить удары по варварам, чтобы удерживать их от войны. С другой стороны, однако, военные победы становились первым шагом на пути дипломатического урегулирования на границах. После битвы под Страсбургом Юлиан потратил два года, проводя на той стороне Рейна сепаратные мирные переговоры с различными алеманнскими царьками, тогда как императору Констанцию II в это время приходилось иметь дело с другими племенными группами на Среднем Дунае.

Как мы видели, римской аудитории эти договоры преподносились по той же схеме: варвары полностью капитулировали (на латинском этот акт назывался deditio), и им были милостиво дарованы условия договора (по-латински foedus), на основании которых они становились подданными империи. В действительности, однако, существовали серьезные различия в деталях, в степени вынужденного подчинения и практического урегулирования. Там, где римляне полностью брали ситуацию под контроль, как, например, Констанций на Дунае в 357 г., они теперь могли активно влиять на изменения в политических структурах противоположной стороны, распуская конфедерации, казавшиеся им слишком опасными, и давая подходящим из числа зависимых царьков столько самостоятельности, сколько считал и полезным для обеспечения долгосрочных интересов Рима. Римляне также набирали среди таких племен воинов для своей армии в соответствии с условиями большинства соглашений, иногда оговаривая право дополнительного набора солдат, которых они могли задействовать в отдельных походах. В 357–358 гг. будущий император Юлиан заставил алеманнов возместить причиненный ими ущерб. Это зачастую принимало форму поставок зерна, как в данном случае, однако если они оказывались невозможными, то от побежденных требовали выполнения трудовой и гужевой повинности, а также дерева для построек. Выдача заложников, как то случилось с отцом Атанариха, также была обычным делом, и иногда это приносило значительные успехи. Один алеманнский князек оказался под таким впечатлением от средиземноморских религий, с которыми он столкнулся на римской земле, что назвал своего сына Сераписом в честь соответствующего египетского бога. Там, где римский контроль оказывался слабее, работа, материалы и людские ресурсы не всегда были для них бесплатными, и политические структуры, которые эволюционировали независимо, получали их одобрение. Так или иначе, за пределами укрепленной приграничной полосы лежала зона германских королевств, по большей части клиентских, которые являлись неотъемлемой частью римского мира^{77}.

Сказанное не означает, будто эти государства находились под полным римским контролем или будто они непременно испытывали радость от того, что занимали подчиненное положение в рамках римского порядка, как мы то наблюдали в случае с Атанарихом. Если внимание Рима было отвлечено другими неотложными задачами, то дела у варваров могли идти прекрасно, иногда временно, а иногда и постоянно. В начале 350-х гг., например, в западной части империи произошло несколько узурпаций, которые начались с убийства Константа, брата правившего тогда на востоке империи Констанция. Констанций счел своей первоочередной задачей разгром узурпаторов, и именно это позволило Хнодомару создать алеманнскую армию, с которой столкнулся Юлиан под Страсбургом. Но когда узурпаторов победили, римляне одолели их в ходе двухлетней кампании и нанесли им серьезное поражение. Хнодомар был слишком агрессивен для римлян, чтобы они согласились иметь с ним дело, — он даже захватывал земли на римском берегу Рейна. Однако примерно десятилетие спустя у алеманнов появился новый выдающийся предводитель — Макриан. Брат Валента Валентиниан потратил лет пять, стараясь сломить его власть, несколько раз пытался его похитить и убить. Но Макриан в отличие от Хнодомара не был настолько амбициозен, чтобы забредать на римскую территорию, так что когда на Среднем Дунае назревали смуты, Валентиниан мог приглашать его, чтобы совсем не потерять лицо, для встречи на кораблях на Рейне — подобно тому как принимал Валент Атанариха на Дунае. Тем самым признавался высокий статус Макриана, а сам он подтверждал, что является надежным римским союзником, пока жив. Это клиентское царство также прилагало все усилия, чтобы Рим не подмял его под себя. Политическая жизнь алеманнов протекала в соответствии с их собственными представлениями, их цари регулярно приглашали один другого на празднества. Мы также слышим о войнах между алеманнами и франками, алеманнами и бургундами, но ничего не знаем об их причинах и последствиях^{78}.

В целом отношения римлян с европейскими клиентскими царствами в IV в. не полностью вписывались в идеологические рамки, задавшиеся традиционными представлениями о варварах. Отношения обеих сторон носили пусть и неравный, но близкий к сотрудничеству характер на всех уровнях. Клиентские царства торговали с империей, обеспечивали людскими ресурсами ее армии, подвергались ее культурному влиянию, а их дела регулярно становились объектом дипломатического вмешательства римлян. В свою очередь, варвары ежегодно получали помощь, и иногда по крайней мере по отношению к ним проявлялось некоторое уважение. Примечательно, что договоры всегда оформлялись в соответствии с нормами как клиентских царств, так и Римского государства. В представлениях римлян германцы далеко ушли от образа «чужака-дикаря», даже если политическая элита империи делала перед своими подданными вид, что это не так. Как стало ясно в последние годы, основой нового порядка в римско-германских дипломатических отношениях стали глубокие изменения в германском обществе.

Изменения в германской Европе

Письменные источники содержат важные свидетельства, которые позволяют увидеть фундаментальные изменения, происшедшие за три с половиной столетия, отделявшие Арминия от Атанариха. В середине IV в. имена западных германских племен, известные из сочинений Тацита, неожиданно выплывают из наших источников. Херусков, хаттов и прочих вытесняют четыре новых племени: франки и алеманны на рейнской границе, саксы и бургунды — дальше на восток (см. карту № 4). Юго-Восточная Европа, земли к северу от Черного моря также претерпели серьезные политические изменения. К IV в. значительная часть территории от римской границы на Дунае до реки Дон оказалась под властью готов и других германоязычных племенных групп, сделав германский ареал позднеримского времени больше, нежели он был в I в.

Новую ситуацию за пределами Причерноморья породили перемещения германских племенных групп с северо-запада, во многом с территории нынешней Северной и Центральной Польши. В ходе небольших и независимых друг от друга миграций, имевших место между 180–320 гг., они появились у подножия Карпатских гор. В Северном Причерноморье кочевавшие группы боролись одна с другой, а также с местными племенами — такими как дакоязычные карпы и ираноязычные сарматы — и римскими гарнизонами. Как и следовало ожидать, этот процесс носил насильственный характер. Империя решила избавиться от находившейся к северу от Дуная провинции Дакия (275 г.), и в результате значительное число карпов переселились на римскую территорию около 300 г. На римские земли постоянно совершались набеги, во время одного из них и попали в плен родители Ульфилы. В итоге возникло несколько крупных политических объединений во главе с готами, из которых ближе всего к Дунаю находились тервинги Атанариха. К северу и востоку от них проживало неизвестное число иных племен^{79}. Сказать что-либо об их численности трудно, однако очевидно, что эти объединения были смешанными, значительную их часть составляли даки и сарматы, не говоря уже о римских пленных, которые жили под политическим покровительством готских и иных германских переселенцев. Господство последних, однако, с очевидностью прослеживается благодаря римским нарративным источникам и лингвистическим свидетельствам перевода Библии, сделанного Ульфилой^{80}.

Значение этнонимических перемен на рейнской границе и местном хинтерланде стало предметом горячих споров. Их причиной, по всей видимости, вновь оказалась иммиграция. Бургунды появляются в рассказе Тацита о Германии I в. н. э., но они жили намного северо-восточнее племени IV в., носившего то же имя. Весьма вероятно, что некоторые миграции выходили за рамки локальных перемещений, но, возможно, как и на востоке, они не принимали форму переселения целых народов^{81}. В остальном же мы знаем, что под новыми именами продолжали существовать некоторые прежние племенные группы. О бруктерах, хаттах, ампсивариях и херусках в одном источнике сообщается, что все они принадлежали к франкской конфедерации племен, а подробные синхронные событиям свидетельства показывают, что алеман некие царьки всегда правили одновременно, каждый в своих владениях, обладавших значительной степенью самостоятельности. В сражении под Страсбургом, например, Юлиан столкнулся с семью царями и десятью князьками.

В то же время, однако, алеманнское общество к этому времени порождало полновластных царей, личностей, которые обладали куда большим могуществом, чем другие правители-соплеменники. Хнодомар, разгромленный Юлианом под Страсбургом в 357 г., был одним из них, так же как Вадомар, возвышению которого позднее противились римляне, и Макриан, которого Валентиниану пришлось признать в 374 г. Их власть не передавалась по наследству, и нет сообщений ни о том, как они стали столь могущественными царями, ни о том, какие выгоды это им приносило. Наши римские информаторы были не особенно расположены распространяться на сию тему. Не исключено, однако, что это подразумевало некоторую финансовую и военную поддержку, если таковая запрашивалась. Определенное развитие свидетельствовало о том, что этнонимические перемены III в. отражали политические реалии. На территории алеманнов, где существовали характерные для I в. независимые политические объединения, появились новые суперструктуры. Вполне возможно, хотя прямых свидетельств этому нет, что у тогдашних франков и саксов развитие шло тем же путем унификации институтов и общественных порядков. Если обратиться на восток, то то же самое, видимо, происходило на Дунае, у готов-тервингов. Атанарих возглавлял конфедерацию, в состав которой входило неизвестное число других царьков и князей^{82}.

Но дело было не только в том, что политические структуры Германии IV в. отличались от ее политических структур I в. Новые археологические свидетельства проливают свет на глубокие социальные и экономические изменения, которые создали тот мир, где жил Атанарих. Все началось в грязных полях к востоку от северного участка римской границы на Рейне. В начале 1960-х гг. были проведены раскопки в двух сельских местечках — Вийстер в Нидерландах и Феддерсен в Германии. Находки имели поистине революционное значение. Оказалось, что это два крестьянских поселения, жители которых занимались пашенным земледелием и скотоводством. Оба относятся к I в. Особая важность данных открытий состоит в том, что на протяжении большей части своей истории это были сельские общины со значительным числом домов, где люди жили в одно и то же время: более пятидесяти в Вийстере и тридцать в Феддерсене Вирде. Кроме того, люди обитали в этих поселениях вплоть до V в. Значение изложенного в том, что речь идет о занятиях сельским хозяйством.

В последние столетия до н. э. в германских областях Европы господствовал скорее экстенсивный, чем интенсивный тип земледелия. Короткие периоды обработки почвы сменялись оставлением земли под паром на долгое время, и, чтобы прокормить наличное население, такой способ хозяйствования требовал больших земельных площадей. У народов раннего железного века отсутствовала техника поддержания плодородия полей на достаточно долгие отрезки времени, и поля могли использоваться всего лишь несколько лет перед тем, как их покидали. В целом вспашка принимала форму не столько проведения правильных борозд, сколько тщательной перекрестной зачистки, так что сорные травы перегнивали, обогащая плодородный слой почвы. Основным удобрением являлась зола.