Падение Римской империи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Столь же важным стал укоренившийся обычай, касавшийся разделения должностей: теперь одновременно правили несколько императоров. В IV в. это была так и не обретшая до конца юридического оформления система, при которой восточная и западная половины империи имели собственных властителей, и случалось, что один человек пытался править всей Римской державой. В последний период своего царствования единоличным главой империи был Констанций II (337–361 гг.), а также его непосредственные преемники Юлиан и Иовиан (361–364 гг.), в течение более продолжительного времени — Феодосий I в 390-х гг. Но ни один из этих экспериментов с единоличным правлением не продолжался долго, и большую часть IV в. империя оставалась разделенной. Раздел власти осуществлялся различными способами. Одни императоры использовали более молодых родственников — сыновей, если они были, а за отсутствием таковых — племянников, как молодых, но, однако, обладающих императорским титулом коллеге собственными дворами. Константин I применял эту модель начиная с 310-х гг. вплоть до своей смерти в 337 г. Племянники Констанция II Галл и Юлиан играли при нем ту же роль бо́льшую часть 350-х гг., как и оба сына Феодосия I при отце в 390-х гг. Им предстояло принять титул августов, но ко времени смерти родителя они были слишком юны, чтобы пользоваться реальной властью. Другие императоры делили власть на равных с другими родственниками, обычно братьями. Сыновья Константина I действовали таким образом с 337 по 351 г., так поступали Валентиниан I и Валент в первое десятилетие после 364 г. Кроме того, в конце III — начале IV в. довольно долгое время власть делилась на равной основе между лицами, которых не связывали родственные отношения. Император Диоклетиан установил в 290-х гг. тетрархию («власть четырех»), деля власть с другим августом и двумя цезарями^{24}, и каждому из этих четырех подчинялась определенная территория. Разные правители приходили и уходили, но система тетрархии продолжала существовать в той или иной форме только до начала 320-х гг. В эпоху поздней империи существовали разные модели раздела власти, но большую часть IV в. здесь было два императора, один из которых обычно находился на Западе, другой — на Востоке, и к V в. это превратилось в более или менее оформленную систему.

Дело было не только в императоре (теперь уже обычно более чем одном), но и в коренной трансформации, которую демонстрирует тот факт, что посольство Симмаха должно было предпринять путешествие на север, чтобы успеть к знаменательной годовщине — пятилетию вступления Валентиниана на престол. Здесь специалистов по позднеримской истории волнует вопрос — приезжал в IV в. правящий император в Рим пять раз или четыре, каждый раз проводя там по месяцу. Поразительный повод для дискуссии. Сколько раз приезжал в Рим император, четыре или пять^{25}, вообще не важно: для IV в. надо задаться вопросом, приезжал ли он туда вообще. В то время как город оставался символической столицей империи и все еще поглощал несоразмерно большую часть доходов в виде продовольствия и других поставок, он более не был политическим или административным ее центром. Особенно в конце III — начале IV в. новые центры власти развивались намного ближе к общеимперским границам. В самой Италии Милан, город в нескольких днях пути к северу от Рима, превратился в главную резиденцию правительства империи. Повсюду в разное время Трир на Мозеле, Сирмий при слиянии Савы и Дуная, Никомедия в Малой Азии, Антиохия вблизи от персидского фронта, — все они стали важными центрами, особенно в период диоклетиановской тетрархии, когда каждый из четырех действующих императоров управлял собственной территорией. В IV в. положение немного стабилизировалось: Милан и Трир на Западе, как и Антиохия и новая столица Константинополь на Востоке, стали главными административными и политическими центрами империи.

В речи, обращенной к брату Валентиниана Валенту в 364 г., философ и оратор Фемистий для пущего эффекта проводит скрытое сравнение между Константинополем и Римом, подчеркивая недостатки последнего как столицы империи (Or. VI. 83 с — d):

«Константинополь, связывающий два континента [Европу и Азию], прибежище в ниспосылаемых морем бедствиях, рынок для торговли между морем и сушей, замечательное украшение Римской державы. Ибо он не был сооружен, подобно священному участку, вдали от больших дорог, и если императоры занимаются здесь делами, это не мешает им заботиться об общественных нуждах; это место, через которое всем приходится проезжать, кто отбывает и прибывает во всех направлениях, так что в Константинополе они разом оказываются и ближе всего к собственному дому, и в центре всей империи» (Themist. Or. VI. 83 c — d).

«Священный участок» — изобилие храмов, посвященных богам, которые обеспечили победы в древности, «вдали от больших дорог» более или менее подходит к Риму IV в. Как точно указывает Фемистий, одной из причин, побудивших императоров покинуть их прежнюю столицу, были административные нужды. Внешняя угроза, которая поглощала их внимание, наблюдалась к востоку от Рейна, к северу от Дуная и на персидском фронте между Тигром и Евфратом. Это означало, что стратегическая ось империи сформировалась по неровной диагонали от Северного моря вдоль Рейна и Дуная до Железных Ворот, где Дунай пересекали Карпатские горы, затем по суше через Балканы и Малую Азию до города Антиохия, откуда можно было обозреть весь восточный фронт. Таким образом, все столицы IV в. находились на границе империи или очень близко к ней (см. карту № 1). Рим же находился слишком далеко, чтобы успешно справляться с задачами центра державы. Информация поступала туда слишком медленно, а приказы оттуда шли слишком долго, чтобы иметь должный эффект^{26}.

Но сами по себе административные потребности не объясняют, почему Римом теперь до такой степени пренебрегали. Такого же рода стратегическая необходимость гнала Цезаря к северу от Альп, на запад, в Испанию, или в Восточное Средиземноморье каждое лето, однако, несмотря на это, большую часть зим он проводил в Риме, куда возвращался для обеспечения своих политических позиций, одаривая друзей и запугивая врагов. Ему приходилось поступать так потому, что в его время римский сенат представлял собой единственное собрание, где велась борьба за власть, поглощавшая энергию его и других олигархов той эпохи, когда они не были заняты завоеваниями в других областях Средиземноморья. Все видные сторонники и противники Цезаря входили в состав сената, наиболее высокопоставленные офицеры в легионах и, очевидно, все командующие принадлежали к сенаторскому сословию, и ожесточенные схватки за власть разыгрывались в сенате. Примечательно, что именно на ступенях курии в мартовские иды 44 г. до н. э. был убит Юлий Цезарь. В отличие от него императоры IV в. н. э. не имели нужды тратить время на посещение Рима, поскольку, помимо административных нужд, заставлявших их покидать Италию, они имели дело с другой политической аудиторией. Императоры нечасто бывали в Риме в IV в., потому что в силу политической необходимости им нужно было находиться в самых разных местах. Чтобы понять, как развитие империи пошло по гибельному пути, надо учесть тот факт, что императорский двор, каким бы он ни был, распределял все то, чего желали честолюбивые римляне. Богатство, должности, покровительство, карьера — все это исходило из императорской резиденции, точки, в которой перераспределялись налоговые поступления из Западной Евразии.

Современники прекрасно знали это. В 310 г. оратор кратко сформулировал это в речи, обращенной к императору Константину: «В любом месте, где твоя божественность наиболее часто появляется с визитами, всего сразу прибавляется — людей, стен, благосклонности; не так изобильно появлялись из-под земли цветы для Юпитера и Юноны, чтобы они могли возлечь на них, сколь города и храмы появляются под твоими стопами» (Lat. paneg. VI. 22. 6). В эпоху Цезаря все это богатство перераспределялось в пределах города Рима, чтобы приобрести друзей и влияние на народ на этой решающей арене. Но следовать такой стратегии в IV в. было бы равносильно политическому самоубийству. За четыре столетия, прошедшие после мартовских ид, патронат приобрел более широкий характер.

Группы, обладавшие решающим влиянием на политику, в IV в. следует искать не столько в римском сенате, сколько в двух других местах. Одним из них был давнишний участник политических игр империи — армия, или, точнее, ее офицерский корпус. Принято говорить о «римской армии» как о политическом игроке, но в нормальных условиях рядовой состав ее не имел собственного мнения, и, к какому бы более или менее подробному рассказу мы ни обратились, везде мы видим группу старших офицеров, участвовавших в принятии решений о том, кому перейдет по наследству пурпурная тога императора, или в организации государственных переворотов. То, что структура армии изменилась со времен Цезаря, естественно, сказалось на положении тех офицеров, которые играли ведущую политическую роль. В эпоху Цезаря армия делилась на легионы, по 5 тысяч человек, каждый сам для себя самодостаточная военная единица. Командиры легионов, легаты, обычно принадлежавшие к сенаторскому сословию, таким образом, стремились к тому, чтобы действовать самостоятельно. К IV в. ключевыми фигурами в военной иерархии являлись высшие военачальники и командующие мобильными полевыми армиями, так называемыми comitatentes. Вообще говоря, всегда существовал крупный мобильный корпус, прикрывавший один из трех ключевых участков границы: первый — на западе (находился на рейнской границе и зачастую в Северной Италии), второй — на Балканах по Дунаю и третий — в Северной Месопотамии, защищавший восток^{27}.

Другой важнейшей силой в эпоху поздней империи являлась имперская бюрократия (часто ее представителей называли palatini, от palatium, лат. «дворец»). Хотя чиновники не обладали военной властью, доступной высшим военачальникам, они контролировали финансы, процесс принятия законов и их проведения в жизнь, и ни один имперский режим не может функционировать без их активного участия. Представители бюрократии всегда окружали императора и всегда пользовались огромным влиянием. В эпоху ранней империи особенно боялись императорских вольноотпущенников. Что было новым во времена поздней империи, так это размеры бюрократического аппарата. В конце 249 г. на всю империю имелось всего 250 высших чиновников. К 400 г., всего 150 лет спустя, их насчитывалось уже шесть тысяч. Большинство их работало в главных императорских резиденциях, откуда можно было вести наблюдение за ключевыми участками границы, т. е. не в Риме, но, в зависимости от того, какой император имелся в виду: в Трире и/или Милане, если речь шла о Рейне, в Сирмии или — все чаще — в Константинополе применительно к Дунаю и Антиохии для Востока. И отныне не римский сенат, а командующие comitatenses, находившиеся на главных участках границы, и представители высшей бюрократии, пребывавшие в центрах, откуда эти участки управлялись, решали судьбу Римской державы^{28}.

Императорский престол передавался по династическому принципу, но только в том случае, если имелся подходящий кандидат, который мог договориться с полководцами и высшими чиновниками. Например, император Иовиан оставил на момент своей смерти в 364 г. маленького сына, которого отстранили от престола и вместо него провозгласили императором Валентиниана; в 378 г. не имевший родственных связей с правителем Феодосий I был облечен в императорский пурпур, поскольку, хотя оба сына Валентиниана I уже были провозглашены императорами, младший из них, Валентиниан II, был еще слишком юн, чтобы осуществлять реальное управление Востоком. Это было также время разрыва династической преемственности. К 363–364 гг. династия Константина пресеклась, что побудило высших военачальников и представителей бюрократии договариваться о возможных кандидатах в наследники. На практике армейские офицеры стремились оставить выбор за собой, как в случае с Иовианом в 363 г., а затем после его преждевременной кончины в 364 г. за Валентинианом, но высокопоставленные чиновники также участвовали в процессе и вполне могли предложить свою цену за власть. При выдвижении кандидатуры Иовиана на императорский престол в 363 г. чиновника с тем же именем завалили камнями в сухом колодце, поскольку он представлял потенциальную угрозу, а в 371 г. старший нотарий по имени Теодор был казнен за участие в заговоре против брата Валентиниана I, Валента. Заговор включал в себя гадания, во время которых Феодор и его друзья хотели узнать имя следующего императора. В результате появились буквы Ф-Е-О-Д, но здесь заговорщики прекратили вопрошание и открыли бутылку фалернского, одного из наиболее дорогих вин античности. Если бы они продолжили, то избавились бы отложных надежд и мучительной смерти, поскольку преемником Валента стал Феодосий^{29}.

Такое сочетание политических и материальных факторов привело к важным изменениям в географии власти. Вследствие этого армия, императоры и чиновники покинули Италию. Данный процесс позволяет понять, почему теперь сильнее, чем когда-либо, возникла нужда более чем в одном императоре. В административном отношении Антиохия или Константинополь находились слишком далеко от Рейна, а Трир или Милан — от Востока, чтобы один император мог обеспечивать эффективный контроль над этими тремя ключевыми отрезками границы. С политической же точки зрения одного центра распределения различных милостей было недостаточно, чтобы все высшие армейские командиры и верхушка бюрократии оставались настолько довольны, чтобы это позволило предотвратить узурпацию. Каждая из трех главных армейских группировок требовала честного внесения жалованья, выдававшегося им ежегодно в золоте в относительно малом количестве, и более крупных выплат в круглые годовщины вступления императора на престол (тех самых quinquellalia, ради чего Симмах ехал на север). Офицеры этих группировок любили всяческие отличия и повышения, не говоря уже о приглашениях на пиры, с которыми было связано присутствие императора. То же самое можно сказать и о штатских. Императорский режим не мог позволить себе изливать свои милости только на столицу, ибо слишком многие важные персоны оказались бы обойдены. В IV в. с этой политической необходимостью в целом смирились, и когда император пытался править единолично сколь-либо долгое время, это обычно приводило к смуте. В конце IV в. Феодосий I обосновался в Константинополе и исходя из династических интересов (он хотел, чтобы оба его сына унаследовали каждый свою часть империи) отказался назначать человека, который представлял бы его на Западе. В результате он столкнулся с шумным недовольством, появились опасные узурпаторы, получившие значительную поддержку среди чиновников и военных, которые сочли, что они лишаются своей доли при дележе имперского «пирога».

Трудности, с которыми столкнулся Рим в политических и административных вопросах, не являлись неожиданностью. Еще в I–II вв. императоры все больше времени проводили в поездках, а иногда у них появлялись коллеги-императоры, помогавшие им справляться с постоянно нараставшими проблемами^{30}. Между 161 и 169 г. Луций Вер был вторым августом вместе с Марком Аврелием. В IV в. лучшие дни республики, когда различные группировки и заговорщики чувствовали себя как рыба в воде, а решения сената играли важнейшую роль в жизни государства, прошли навсегда. Роль сената в делах империи была сугубо церемониальной, действия сенаторов, как и они сами, играли второстепенную роль в завоевании и осуществлении власти. Некоторые из них были богатыми людьми и могли сделать успешную политическую карьеру^{31}. Однако и в этом случае имелось серьезное ограничение. Карьера сенаторов, cursus honorem, в эпоху поздней империи носила чисто гражданский характер, исключая занятия командных должностей в армии, что не давало возможности сенаторам сделать решающий шаг к обретению императорской власти, которая, как мы видели, обычно доставалась полководцам. Памятные записки сенаторов отправлялись императору для ознакомления (он, конечно, читал их…), императорские распоряжения держали сенат в курсе важнейших вопросов (зачитывать их было немалой честью, и Симмаху она выпадала несколько раз), и сенат мог делать императору представления через послов по поводу частных вопросов, касавшихся отдельных сенаторов. Но активного участия в политике он не принимал, и особого пиетета к его мнению не испытывали, за исключением тех случаев, когда речь заходила об определении размеров ежегодных «добровольных» выплат в имперскую казну. В сенате было много богатых людей, которые платили немало налогов и могли наслаждаться крупными успехами в карьере, но в целом он более не являлся важным участником политической борьбы.

Ничего удивительного, что принадлежность к этому сословию постепенно теряла свое значение. К началу IV в. сенаторы (их называли viri clarissimi, т. е. выдающиеся мужи) обладали уникальным статусом. Они были освобождены от обязанности состоять в советах других городов, имели финансовые и юридические привилегии. В течение IV в. произошел ряд изменений, в результате чего ситуация стала иной. Прежде всего императоры медленно, но верно продвигали многочисленных чиновников по социальной лестнице, все больше приближая их к статусу сенаторов. Поначалу это делалось понемногу, но в 367 г. Валентиниан провел большую реформу должностей. Она выравнивала и систематизировала все возможные признаки общественного положения, которых могли добиться чиновники и военные. В рамках этой системы единственной целью становилось достижение ранга clarissimus. С этого момента и до конца столетия произошло его обесценивание ввиду большого числа должностей, обеспечивавших этот ранг. Шесть тысяч высших чиновников империи в 400 г. занимали такие должности, которые обеспечивали сенаторский ранг во время пребывания на них или в отставке. Старинные сенаторские фамилии Рима стали терять свое исключительное положение в обществе. Хуже того, большое число новых clarissimi было необходимо императорам (чтобы было чем жаловать) для разделения сенаторского сословия и создания двух высших классов — illustres и spectabiles, доступ в которые в общем и целом мог быть не столько по рождению, сколько в зависимости от активной бюрократической деятельности. Примерно в то же время, между 330 г. и концом столетия, императоры один за другим принимали меры по созданию другого сената, равноценного существующему, в новой столице на Востоке, в немалом числе выдвигая новых людей, нотакже и перемещая некоторых прежних сенаторов для постоянного пребывания на Востоке.

Между 250 и 400 г. высокородные римские сенаторы увидели, что их позиции значительно ослабели в результате появления многочисленного сенаторского класса, равно как и медленного, но верного возвышения аналогичного органа в Константинополе.

Итогом этих процессов стало возникновение политического мира, который Юлий Цезарь не узнал бы. Первый среди равных стал дарованным свыше правителем того, что некоторые историки назвали «империей наизнанку» из-за приграничного расположения ее новых столиц, обычно действовавшим по меньшей мере вместе с одним соправителем равного статуса и обладавшим широкими полномочиями в различных сферах деятельности. Римская бюрократия стала новой аристократией, оттеснив лишенный власти над армией и остававшийся во все большей изоляции римский сенат. Эти процессы позволяют понять также, почему Симмаху и его товарищам по посольству пришлось добираться до Трира, когда они ехали, везя золото, в поисках императора Валентиниана. Для них эти изменения вызвали к жизни еще один вопрос наибольшей важности. Римский мир во времена Цезаря был столь же обширным, но не возникало нужды в двух императорах или таком широком разделении надзорных и властных полномочий, чтобы предотвратить узурпацию или мятеж. Что же, таким образом, изменилось с 50 г. до н. э. по 369 г. н. э.? Чтобы найти ответ на этот вопрос, нам следует повнимательнее присмотреться к конечному пункту путешествия, предпринятого посольством Симмаха, — городу Триру, ставке римского командования на рейнской границе.

Рим там, где римляне

В начале своей истории Трир, расположенный у стратегически важного брода через реку Мозель в сердце страны когда-то враждебного племени треверов, являлся римской военной базой. Город, который увидели Симмах и его товарищи по посольской миссии зимой 368/69 гг., однако, представлял собою не военный лагерь, но многолюдную и богатую твердыню Romanitas (римского духа) в римских владениях на Рейне. Если послы приближались к городу с запада, то они должны были проехать через Porta Nigra, «Черные Ворота», великолепный образец римских сооружений такого рода, до сих пор стоящий на территории бывшей империи. Окруженные современными зданиями, они до сих пор производят впечатление. В IV в. они поражали воображение еще больше. Сначала мы видим железную подъемную решетку, затем, если поднять ее, мы попадаем во внутренний двор, после чего идем через собственно ворота. По обе стороны стоят четырехэтажные башни со сводчатыми галереями, откуда защитники готовы были засыпать метательными снарядами любого противника, который окажется в западне между подъемной решеткой и воротами. Эти ворота обязаны тем, что уцелели, праведнику X в., который сделал из них свою обитель. Поэтому в конечном счете они превратились в церковь, тогда как остальные стены и ворота римского города были разобраны на строительные материалы. Во времена Симмаха ворота были встроены в стену в 6 м высотой и 3 м шириной. Она окружала город площадью в 285 га. Другие мощные ворота господствовали над мостом через Мозель, давно заменившим старый брод и изображенным на золотом медальоне в IV в., выбитом в Трире.

Внутренняя часть города производила не меньшее впечатление. В начале IV в. вся северо-восточная часть его была превращена в административный и церемониальный центр императорской власти втех краях. Начиная с 310-х гг. работы велись различными членами династии Константина, затем, когда скончался последний представитель оной, их продолжили уже ее преемники, с нею не связанные. Дворец, собор и цирк с расположенными там, возможно, личными императорскими банями (т. н. Kaiserthermen) являлись теперь главными сооружениями этой части города. Многие позднеримские имперские церемонии происходили в цирке, и подземные переходы вели из дворца в императорскую ложу амфитеатра. План первого этажа собора, который, согласно литературным источникам, возвели в 360-х гг., удалось выяснить в результате раскопок, проведенных после Второй мировой войны. Над поверхностью земли еще и сейчас можно видеть остатки бань и более или менее сохранившейся базилики — большого императорского помещения для аудиенций. Как и Porta Nigra, она уцелела потому, что в средневековый период превратилась в церковь и теперь одиноко возвышается посреди транспортного потока^{32}.

Но вернемся в IV в. По бокам базилики находились портики и покои дворца, и в таком виде она производила впечатление — 67 м в длину, 27,5 м в ширину и 30 м от пола до потолка и могла бы дважды вместить в себя Porta Nigra. Базилика представляет для нас особый интерес, поскольку именно там Симмах и его товарищи по посольству преподнесли в дар императору Валентиниану золото, привезенное из Рима. Первоначально здание было покрыто белой штукатуркой, в современном состоянии оно имеет однотонную окраску — как внутри, так и снаружи, но в IV в. дело обстояло иначе. Пол был выложен из белых и черных плиток, составлявших геометрический орнамент, мраморная облицовка тянулась от пола к окнам, а ниши указывают на то, что у стен стояло множество статуй. Послы должны были вступить в это роскошное здание через главные ворота с юга, чтобы увидеть императора напротив себя в дальнем конце собора в апсиде. Обычно место, где находился император, отделялось от остальной части помещения для аудиенций покрывалом, сквозь которое можно было различить очертания великого и всемилостивого. Во время особо важных церемоний, таких как подношение коронного золота, оно, однако, отдергивалось. Гражданским и военным чинам при дворе полагалось стоять вдоль стен зала, выставляя напоказ свои пышные одеяния и выстроившись в соответствии со строгим порядком старшинства, установленным Валентинианом пару лет назад. Во всем чувствовались великолепие и стройность, и взоры неизбежно устремлялись на персону императора. Затем следовала короткая речь, и на этом дело заканчивалось^{33}. Послы могли удалиться.

Но Симмах остался, проведя в Трире и его окрестностях остаток года. Он потратил немало времени, чтобы изучить город, его обитателей и сельскую округу. Не мог не обратить на себя внимание глубоко римский дух Трира, давно укоренившийся в нем. Новые имперские сооружения оказались построены на земле уже вполне римского города. Сразу за воротами, которые вели к мосту через Мозель, на восточной стороне, находился один из двух крупнейших банных комплексов в западной империи за пределами Рима, так называемые «Варварские термы» (другими были «Императорские термы»). Это огромное сооружение с портиками, внутренним двором, холодной, теплой и горячей ваннами и гимнасием было построено во второй четверти II в. н. э. и продолжало активно функционировать, когда сюда прибыл Симмах. Стоявшие рядом муниципальные здания образовывали форум, судебное присутствие, место заседаний городского совета. Это был центр общественной жизни города, много раз перестраивавшийся, однако первое общественное здание возвели еще в I в. н. э. Примерно в это же время город обзавелся амфитеатром; построенный на восточном склоне холма, напротив бань, он был больше, чем сохранившиеся римские амфитеатры в Арле и Ниме в современной Франции. Прямо к юго-западу от амфитеатра, в так называемом Альтбахтале, находилось приблизительно пятьдесят храмов, образовывавших самый значительный храмовый комплекс в западной империи. Кроме того, известно, что где-то здесь находился храм (правда, он не обнаружен), посвященный верховному римскому божеству — Юпитеру Наилучшему и Величайшему (Iuppiter Optimus Maximus). Позднее в Трире появился театр, а в III в. и водопровод: здесь построили двенадцати километровый акведук, проходивший через долину Рувера к холму за городом, чтобы обеспечивать водой его фонтаны и канализацию. С начала II в. н. э. Трир стал по-настоящему римским городом и продолжал развиваться.

Подобные изменения происходили не только в Трире. По всей Северной Галлии появлялись города. То же самое можно наблюдать в Британии, Испании, Северной Африке, на Балканах, в Малой Азии, в краях Плодородного Полумесяца^{34}. Появившиеся на месте греческих, многие такие города существовали в Средиземноморье уже в эпоху римских завоеваний. Возникали они в разных местах и в I в. н. э. С известным опозданием нечто подобное происходило в Британии приблизительно во II в. Число таких городов варьировало в зависимости от региона, и если отклониться от средиземноморского хинтерланда, то это явление становится уже относительно редким. Однако распространенность этих изменений не следует недооценивать. Если бы дух Цезаря появился в тех краях, куда добралось посольство Симмаха, он был бы поражен. В его время в Северной Европе попадались лишь разрозненные крепости местных племен на холмах, многочисленные сельские усадьбы и отдельные римские лагеря. Теперь здесь почти повсюду господствовал римский сельский пейзаж, города стали административной опорой империи. Для римлянина город был чем-то большим, чем просто урбанистическая единица: он владел и управлял зависимой сельской округой. К IV в., за некоторыми исключениями, империя в административном отношении состояла из своего рода мозаики — территорий городов, каждый из которых управлялся советом (curia) декурионов (известных также как curiales)^{35}.

В течение того года, что он находился при дворе Валентиниана, Симмах проводил досуг со многими вельможами. Кое-кто из них жил в роскошных домах в римском стиле. Немногие остатки одного или двух из них, обычно в виде изящных мозаичных полов, найдены в черте современного города. Многие владели роскошными усадьбами в сельской округе, которые сохранились намного лучше, поскольку находятся не в черте современного города. Самая крупная из обнаруженных археологами (в Конце) находилась примерно в 80 километрах вверх по течению у слияния Мозеля и Саара. Она стояла на крутом берегу реки в живописной местности, и ее строения занимали прямоугольник длиной в 100 м и шириной в 35 м, а в центре всей конструкции находился зал для аудиенций с апсидой. Есть серьезные основания предполагать, что это была летняя резиденция императора в Контониаке. И если Симмаха осчастливили приглашением туда, то он провел там время по-царски.

В сущности, окрестности Трира были плотно застроены виллами, и многие из них, может быть, чуть менее величественные, чем эта (большинство их имело конструкцию частной, а не императорской усадьбы), вытягивались в цепочку вдоль речного берега в подходящей местности. Все это, вместе с амбарами и кладовыми, обычными для имений, — традиционная смесь помещений для приема публики и частных покоев, чтобы жить цивилизованной жизнью на римский лад в сельской местности: бани, зал для аудиенций, мозаики, главный очаг плюс тенистый внутренний двор с портиком, изящным садом и фонтанами. И, повторим, нет ничего особенного в том, что здесь, вдали от Италии, мы находим такие образцы римской изысканности. Близость Трира и расходы императорского двора способствовали тому, что виллы вокруг Мозеля оказывались более роскошными и обширными, чем то случилось бы в других обстоятельствах. Но виллы не были здесь новым явлением. Они появились тут уже к началу II в. и с того времени стали обычными для тех краев. Единственно, в чем северяне не могли состязаться с обычной римско-италийской практикой, так это в том, что вследствие более дождливого и холодного климата они не могли делать крышу с отверстием над серединой дома для сбора холодной воды в резервуар. И так же, как и за пределами Трира, виллы заполнили сельскую местность окрест других новых римских городов в областях, которые попали под власть римлян. Их плотность, быстрота, с которой они появлялись, и величина были разными. В Британии (за исключением усадьбы в Фишборне в середине I в.) виллы стали появляться немного позднее и развивались более медленно. В IV в., спустя 200 лет, в течение которых черно-белый геометрический орнамент считался нормой, в провинциях к северу от Ла-Манша появились наконец многоцветные мозаики. Сельская округа и города аналогичным образом понемногу перенимали римские стандарты за четыре столетия, отделявшие Симмаха от Цезаря^{36}.

Изменения затронули не только архитектуру, но и людей. Симмах завязал и активно поддерживал немало знакомств в течение того года, что находился при дворе в Трире, и самым примечательным из его новых знакомцев был знаток латинского языка и литературы Децим Авзоний Магн, бывший, вероятно, на тридцать лет старше Симмаха. По причине блестящей ученой карьеры император Валентиниан привлек его для обучения своего сына, будущего императора Грациана. Первое послание Симмаха к Авзонию, написанное в чрезвычайно льстивых выражениях, недавно идентифицировали среди анонимных писем этого собрания. Два обстоятельства вызывают особый интерес. Во-первых, ощущавшееся превосходство в знании латинской словесности оказывалось важнее социальных различий. Хотя Авзоний и принадлежал к образованной элите Рима, он не мог сравниться по знатности происхождения с Симмахом. И второе, для наших целей намного более важное: Авзоний сделал себе имя как принадлежащий к свободной профессии преподаватель латинской риторики, работая под эгидой университета Бордо^{37}, близ атлантического побережья в Галлии. К IV в. Бордо стал одним из крупнейших центров латинской образованности в империи. Обращает на себя внимание не только искушенность в латинском красноречии за пределами Италии, но и то, что Авзоний происходил не из Рима и даже не из Италии, а из Галлии. Но здесь перед нами один из высокородных римлян из самого Рима, обратившийся к нему с почтением и искавший его расположения в делах, касавшихся латинской литературы. Наконец, во вступлении к своему первому письму Симмах обыграл то обстоятельство, что его самого в Риме учил риторике преподаватель из Галлии.

Случай с Авзонием еще раз показывает, как далеко зашли изменения в римском мире. Как и в случае с Триром и виллами вокруг него, он отражает множество сторон происшедших трансформаций. Во времена Цезаря некоторые галлы хорошо знали латынь, в основном в городах Нарбоннской Галлии, римской провинции в Средиземноморской Галлии. Но сама мысль о том, что выучившийся в Риме знаток латинского языка сенаторского ранга может обращаться к галлу как к превосходящему его в знании латинской традиции, поразила бы его своей нелепостью.

Вскоре после установления империи два имперских языка — латинский на Западе, а в дополнение к нему греческий на некоторых территориях Востока — начали усваиваться наряду с их собственными наречиями новыми подданными Рима, в особенности представителями более состоятельных слоев. Поначалу это происходило в отдельных подходящих случаях, но затем латинские грамматики начали работать (и это распространилось с примечательной быстротой) во многих городах империи. Школы появились в Отене в Центральной Франции, на родине семьи Авзония, уже в 23 г. н. э. И коль скоро такие школы начали действовать, интенсивное преподавание языка и литературы стало возможным по всей империи. К IV в. грамматики могли дать хорошее латинское образование в любом ее уголке. Язык сохранившихся писем св. Патрика, который происходил из семьи мелких землевладельцев в северо-западной Британии, показывает, что такое образование было доступно в самых отдаленных частях империи даже в 400 г. То же можно сказать и о Северной Африке, известной своими педагогическими традициями и взрастившей Августина из Гиппона, одного из самых образованных римлян позднего периода. Вергилий восторжествовал над всеми нелатинскими и доримскими соперниками.

Все это подводит нас к самой глубокой перемене, тому аспекту эволюции империи, который лежал в основе всего остального, — возникновению римских городских и сельских структур за пределами Италии, распространению политической общности, центром которой уже не был Рим и его сенат. Латинский язык и литература распространились по всей империи, поскольку народы, когда-то покоренные легионами, начали постигать римский этос и приспосабливаться к нему. Речь шла не просто об усвоении элементарной латыни для практических нужд вроде продажи нескольких коров или свиней римским воинам (хотя и это, конечно, имело место). Согласие брать уроки у грамматика и получать то образование, которое он давал, означало принятие системы ценностей в целом, которая, как мы видели, подразумевала, что лишь такой тип образования мог сформировать должным образом развитого и достигшего вершин человека.

В рамках того же процесса усвоения римских ценностей римские города и виллы воздвигались в тех уголках империи, где подобные явления были совершенно неизвестны до появления римских легионов. Все модели городской жизни, которые можно было наблюдать в Трире, брали начало в Средиземноморье, и на завоеванных территориях создавались поселения ветеранов, чтобы местные племена могли собственными глазами увидеть городскую жизнь, которую вели «истинные» римляне. Однако с возникновением Трира дело обстояло иначе. Официальное название города, чье современное французское название — Trèves, все проясняет: Augusta Treverorum (Августа треверов). Это означало, что город основан при императоре Августе для племени треверов, того самого, откуда происходил Индутиомар, в конечном счете ответственный за гибель Котты и его легионеров. В I–II вв. Трир был выстроен руками треверов, которым хотелось иметь собственный римский город. Обширный корпус посвятительных надписей подтверждает эту точку зрения — как и в случае с другими римскими городами. Большинство общественных зданий в таких городах строилось на деньги жертвователей. Они так старались показать себя подлинными римлянами, что бывшие «варвары», будь то в Галлии, Британии или Иберии, делали большие займы у италийских ростовщиков для осуществления своих проектов и подчас попадали в тяжелое финансовое положение. Поначалу, видимо, поселение в Трире представляло собой военный лагерь, однако по-настоящему римский облик ему придали не иммигранты из Италии, но местные жители. Начиная со II в. уже невозможно было отличить виллу, построенную римлянами и италийцами, от возведенной провинциалами.

Характерные для римского города сооружения — бани, храмы, здание совета, амфитеатр — строились каждое для своих особых целей и случаев, и не имело смысла воздвигать их, если бы такие цели отсутствовали. Римские бани были общественными, в религиозных церемониях при отправлении культов участвовало все население города, здание совета и его внутренний двор являлись местом для обсуждения городских проблем, форумом местного самоуправления. В римской идеологии цивилизации, которая прямо брала начало в соответствующей идеологии классической Греции, местное самоуправление рассматривалось как важнейший элемент формирования цивилизованного человеческого существа. В самом акте обсуждения государственных вопросов перед лицом равных тебе слушателей развивались умственные способности в такой степени, которая в других условиях оказалась бы невозможной^{38}. Таким образом, основание римского города означало не просто возведение обычного для него набора зданий, но преобразование местной политической жизни по римскому образцу.

Истинную природу этих изменений иллюстрирует серия сенсационных находок в Южной Испании. После завоевания римлянами этих краев многие туземные общины также через некоторое время превратились в римские города, однако в силу определенных причин они решили записать свои новые конституции на бронзовых таблицах. Лучше всего сохранившуюся из них обнаружили летом 1981 г. на неприметном холме под названием Молино дель Постеро в провинции Севилья. Первоначально находка состояла из десяти бронзовых табличек 58 см в высоту и 90 см в ширину, на которых в три столбца был начертан Lex Irnitana — конституция римского города Ирни. Сравнение табличек с пространными фрагментами из других мест показывает, что была некая основная конституция, составленная в Риме, которую приняли все местные города, изменив некоторые детали в зависимое i и от местных условий. Законы носят очень детальный характер; текст, составленный путем комбинирования фрагментов из различных поселений, занимает восемнадцать страниц убористого текста английского перевода^{39}. Среди прочего законы устанавливали, кто может быть членом городского совета и как избирать магистратов (исполнительные лица, обычно duumviri, «два мужа») из его состава, какие юридические казусы должны рассматриваться на месте, как следует вести и проверять финансовые дела. Все это было очень четко определено, как и число назначавшихся чиновников, которое менялось от случая к случаю в зависимости от величины и богатства общины. Аналогичным образом особой формой сельского образа была вилла: ее облик отражал классические представления греков и римлян о цивилизованной жизни за пределами города^{40}.